Воскрешение

 – Это ведь радость оттого, что другой мир есть, что он возможен и?здесь, что к?нему надо просто протянуть руку. Как светящийся небесный город, который уже рядом. Где мальчиков не будут посылать умирать и?они не будут сходить с?ума.

– Странный мы с?тобой ведем разговор. Не знаю, насколько ты прав насчет икон. Мне кажется, неправ. В?древности с?иконами и?в?бой ходили. Но ведь есть же и?здравый смысл. Пока вы будете созерцать ваш счастливый небесный город, придет тот, кто злее и?сильнее, убьет твоих детей и?Иру, ограбит и?сожжет дом, а?тебя самого угонит в?рабство для более эффективного производства прибавочной стоимости.

Я?тебе уже сказал; к?сожалению, войну я?видел.

Разговор двигался по кругу, и?Андрей не знал, как его из этого круга вывести. Это было не просто его работой, о?которой хотелось рассказать; от Натана Семеновича он знал, что сын Петра Сергеевича вернулся подавленным и?злым, и?Андрею хотелось помочь ему увидеть мир с?другой стороны.

– Ты читал книгу о?русской иконе князя Трубецкого? – спросил он.

Сергей покачал головой:

– Я?как-то все больше про Тамерлана. В?широком смысле.

– Трубецкой писал во время Первой мировой войны. Его очерки об иконе начинаются с?того, что в?природе чья челюсть больше, а?зубы острее, тот другого и?съел. И?что человечество тоже так может жить, да почти всю свою историю и?жило. Тот народ, чье клыки больше, съедал соседей. Во время мировой войны такой взгляд на вещи стал особенно видимым, а?словесные украшения исчезли.

– Что же, – заметил Сергей, – звучит, может быть, не очень привлекательно, но разумно.

И?достоверно.

– Но не для Трубецкого. Для него русская икона как раз и?воплощает возможность отрицания этого животного состояния, возможность подняться над всевластием жестокости и?животной силы. Собственно, для него это и?есть сама возможность быть человеком.

– Допустим, – ответил Сергей. – Но я?тебе уже сказал, что я?думаю о?таких теориях. В?качестве национальной идеи они самоубийственны.

– Трубецкой не говорит о?национальной идее.

Он как раз и?пишет о?том другом, что русская культура воплощает для мира. Вопреки всему зверству истории. Как раз национальная идея у?каждого своя, и?одна чудовищнее другой.

Сергей поморщился.

– По этой же причине, – продолжил Андрей, – Трубецкой был против окладов. Для него оклад – это не возможность сохранить, а?возможность не видеть. Он считал их скрытой формой иконоборчества.

– А?мне так кажется, что это скорее проблема самого Трубецкого.