Мой полицейский

Фраза «никто не может сказать» отвратительна. Как скоро он встанет на ноги, доктор? Никто не может сказать. Как скоро он снова сможет говорить? Никто не может сказать. Будет ли у него еще один удар? Никто не может сказать. Сможет ли он когда-нибудь полностью восстановиться? Никто не может сказать. Врачи и медсестры все говорят о следующих шагах: физиотерапии, логопедии, консультировании, даже если появится депрессия, о которой нас предупреждали, – но никто не готов прогнозировать, какова вероятность того, что хоть что-то из этого действительно сработает.

Я считаю, твоя самая большая надежда на выздоровление заключается в том, чтобы просто оказаться здесь, под этой крышей.

Конец сентября 1957 года. Раннее утро у школьных ворот, а небо все еще больше желтое, чем голубое. Тучи над колокольней рассыпались, а лесные голуби мурлыкали свою страшно тоскливую песню: «Ох-у-ух-ух-ох-ох». И вот Том вернулся ко мне.

К тому времени я преподавала уже несколько недель и привыкла к школьному распорядку.

– Марион!

Я столько раз представляла себе его мужественное лицо, его белоснежную улыбку, его обнаженные крепкие предплечья, и вот он здесь, на террасе Королевского парка, стоит передо мной и выглядит меньше, чем мне казалось, но более утонченным; после почти трехлетнего отсутствия лицо его похудело и он выпрямился.

– Я подумал, не наткнусь ли на тебя. Сильви сказала мне, что ты начала преподавать здесь.

Элис Рамбольд протиснулась мимо нас, напевая: «Доброе утро, мисс Тейлор», – и я попыталась взять себя в руки.

– Не бегай, Элис. – Я не сводила глаз с ее плеч и спросила Тома: – Что ты здесь делаешь?

Он одарил меня легкой улыбкой.

– Я просто… гулял по Королевскому парку и хотел взглянуть на старую школу.

Даже тогда я не слишком поверила этой отговорке. Неужели он на самом деле пришел сюда, чтобы увидеть меня? Он разыскивал меня? От этой мысли у меня перехватило дыхание.

– Ты теперь полицейский, не так ли?

– Верно, – сказал он. – Полицейский констебль Берджесс к вашим услугам.

Он засмеялся, но я видела, что он был горд.

– Разумеется, я все еще на испытательном сроке, – добавил он.

Затем он осмотрел меня с головы до ног, довольно нагло, не торопясь. Мои руки сжали корзину с книгами, пока я ждала, пытаясь прочитать приговор на его лице.