Эксгибиционист. Германский роман

Мы были не в курсе. Наша политическая индифферентность его изумила. Он поинтересовался моими творческими делами, спросил, продолжаю ли я писать стихи. Я ответил утвердительно и даже прочитал ему несколько стихотворений из недавно законченного поэтического цикла «Внученька», который я начал писать в дурдоме.

Онейроид пионерских оргий

В темноте прищуренных ресниц.

Наблюдают юные комсорги

Загорелый строй отроковиц.

Нежные, пустые крепыши.

Возлюбить их – Господи, не надо!

В этих сетках стонут малыши

В поисках утраченной прохлады.

Юного комфорта холодок

На ногах у летней пионерки,

Им купаться здесь разрешено

В изголовье мокрой этажерки.

После как-нибудь в пустынном сквере черном

Набреду на темный истуканчик —

Девочка облупленная с горном.

Я пред ней застыну, как тушканчик.

Всё пройдет: морские ванны, термы,

Скрип качелей в яслях и садах,

Не забуду только струйку спермы

В теплых, сонных, темных волосах.

И улыбку девочки спросонок,

Бормотанье: Дедушка, опять?

Спи, мой ангел.

И не надо глазки открывать.

После я прочел ему новые стихи Ануфриева:

Пили чай у Федоры,

Вышивальщицы странных узоров.

Говорит, что училась у паука,

Который свешивается с потолка.

Евтушенко, конечно, внимал всему этому с недоумением. Весь этот маразм, этот сенильный эротизм, эта ветошь, какое-то сундучное детство – и всё это из уст молодых панково-зашкафных парней. Всё это было глубоко чуждо бодрому, боевому, мускулистому духу оттепельных 60-х.

После его ухода из мастерской мы пошли к Лейдерману (он тогда снимал комнату на Садовой-Черногрязской). Включили там телевизор и посмотрели всё же из любопытства перепалку Евтушенко с Горбачевым. Это оказался весьма скромный, даже ничтожный обмен репликами, вряд ли способный выделиться на фоне общего потока яростных браней, переполнявших тогдашний парламент.

На деле мы тогда были очень далеки от той сенильной ветоши, которую воспевали в стихах. Вскоре произошло в мастерской Кабакова еще одно значимое и не лишенное торжественности событие, о котором следует рассказать в торжественных интонациях. Начать следует с того, что Сережа Африка (наш общий с Ануфриевым близкий друг и нередкий соавтор в различных художественных начинаниях и предприятиях) отправился в Америку.