Трава, пробившая асфальт

Вынесла меня на поляну, и тут я увидела свою милую Няньку, шмыгнула носом, готовясь зареветь, но та меня опередила:

– Если заревешь, не покажу, что привезла. – Она поправила на мне воротничок и стала расспрашивать: почему я плачу?

– Домой хочу… – пискнула я, с трудом сдерживая слезы.

– А ты не плачь. Вот я вернусь домой и скажу папе и дедушке, чтобы приехали и взяли тебя домой. Да еще надо коляску сделать, тебе же надо на чем-то сидеть.

Я, конечно, поверила. Но тут подошла нянечка и сказала:

– У нас на её рост ничего нет из белья, вы бы привезли ей хоть пару платьиц.

– Хорошо, посмотрю дома. Если что-то осталось, передам, – пообещала тётя.

После ее отъезда я уже не так жутко ревела. Она потом частенько навещала меня и в детдоме, и в психоневрологическом интернате, и своего сыну Серегу привозила, один раз еще маленького, а второй раз перед армией.

До сих пор недоумеваю, почему Нянька тогда проявляла ко мне больше внимания, чем отец с матерью? Любила как племяшку? Сочувствовала, лучше понимая меня из-за собственного увечья?

Но почему так охладела ко мне потом? Когда, через много-много лет, мы с ней оказались в одном Доме инвалидов в Новокузнецке, она отказалась меня кормить.

И в ответ на просьбу хоть иногда приходить меня покормить, отрезала как бритвой: «А ты будешь меня кормить?». Я готова простить ее резкость – скверно сложилась ее материнская судьба. Мой двоюродный брат Серега стал крепко выпивать, жена от него ушла, взрослая дочка не особо жалует отца. Щемящая боль пронзает сердце, когда мне рассказывают про вконец спившегося и опустившегося Серегу, моего товарища по детским играм… Наше безмятежное с Сережей детство… И такие разные жизненные дорожки…

Потом здесь же, в Доме инвалидов, Нянька нашла себе мужчину, друга жизни, обрела личное счастье. И я рада за нее. Жаль лишь пролитых из-за нее слез и горького подозрения, что ее внимание ко мне было выпендрежем перед нашей родней…

***

В конце августа приехали отец с дедом, привезли коляску, которую смастерил отец.

Не успел отец прикрутить к ней колеса, как в комнату, где мы сидели, ворвались три няньки во главе с Левшиной, и началось…

– Как же ты бесстыжими глазами на своего ребенка-калеку смотришь? Как тебе не совестно: такую красавицу-жену бросил с двумя дочерьми! – орала Левшина, уперев руки в бока, словно одна из дочерей не жила всё это время в детдоме.

Я сидела на руках у деда и ела конфеты.