Апрельская ведьма

Я следила за ним, толком не видя. Была поздняя осень, и уже начинало смеркаться, – я различала только его силуэт. Наконец он встал и снова подошел к кровати.

– Ведь у нынешнего твоего положения есть причина. И объяснение. У всего есть причина и объяснение. И я могу их тебе изложить. Вопрос в том, хочешь ли ты их услышать?

Я ухитрилась обхватить его руку и сжала ее изо всех сил. Дважды.

– Ага, – отозвался он спокойно. – Как хочешь. Но завтра утром я приду опять…

А мог бы добавить: и послезавтра, и каждое утро – до скончания времен.

Вот он приоткрывает дверь, и золотое перо солнечного света падает из коридора на пол.

– Доброе утро, сударыня, – произносит он, как произносил каждое утро все эти пятнадцать лет. – Ну и как?

Я отвечаю цитатой:

– «О капитан, мой капитан…»[5 - Цитата из известного стихотворения Уолта Уитмена, посвященного гибели Авраама Линкольна.] Ухмыльнувшись, он шаркает к оконной нише.

– Я еще не умер. А как там наши сестрицы?

Когда он наконец устроился на подоконнике, я выдуваю ответ, и на мониторе вспыхивает:

– Они получили примерно то, чего заслуживают… Он смеется:

– Я и не сомневался.

Попались, бедняжки, тебе в лапы…

Было время, когда я верила, будто это он насылает эти мои сны наяву. Я их называла так. Другое слово – галлюцинации – звучало слишком тревожно.

Как-то вечером – как раз накануне нашей первой встречи – на жестяной подоконник снаружи моего окна села чайка. Самая обычная сизая чайка – серые крылья и желтые лапки.

Но тем холодным и серым ноябрьским вечером чайка никак не могла появиться здесь – в это время года ей полагалось лететь над водами Гибралтара. И мне тоже никак невозможно было оставить собственное тело и внедриться под ее оперенье. Но внезапно я оказалась там, в глубине, окутанная белым шелковистым птичьим пухом.

Сперва я не поняла, что произошло, просто задохнулась, зачарованная, погружаясь в чудесные глубины этого существа. Кишки в ее животе мерцали перламутром, влажно поблескивала красно-коричневая печень, а кости скелета были пустотелые и хрупкие, словно Великий Насмешник взялся было выстругать себе флейту, но устал и бросил и, улыбнувшись, превратил свое творение в самую крикливую и противноголосую из птиц.

Только увидев под собой землю, я поняла, где нахожусь, – внутри черного чаячьего глаза.

Вовек не забуду охватившего меня ужаса, с которым я вернулась обратно в собственное тело, и сотрясающего грохота. Я завопила.