Только сегодня

Извлекла из кармана табак, бумагу, фильтры и скрутила нам по сигарете.

– Придется мне с твоих рук дымить, – сказал Генри, намывая посуду.

Я присела рядом, прикурила обе сигареты и, потягивая одну, другую подносила к губам Генри.

– Как братья справляются-то? – возобновила разговор я.

– Не знаю. Старший, Ник, он странный и скрытный.

– А младший? Как его зовут?

– Эд.

Я знала, что Эд Ташен был самым младшим, родился спустя почти десять лет после Генри. Ходили слухи (от Пэдди), что этот ребенок был последней отчаянной попыткой родителей Генри спасти свой брак.

– В первую ночь Эд пришел ко мне в комнату весь в слезах, – продолжил Генри.

– Черт, – проронила я.

– Он сказал, что понял теперь, что он совсем ее не знал. Она же на двенадцать лет его старше. К тому времени, когда Эд стал ходить и только начал говорить, она уже практически жила в Лондоне.

– Ага, – поддакивала я.

– Ну вот, – Генри кивнул мне, давая понять, что хочет затянуться.

 – Марла, – выпустив дым, продолжил было Генри, но осекся и громко откашлялся. В его кашле явно чувствовалась агрессия. – Ее исключили из школы в шестнадцать лет, и никто не знал, что с ней делать. Папа к тому времени практически не жил дома, а мама просто опустила руки. Я думаю, она устала тянуть лямку плохого полицейского. Так что они позволили ей свалить и жить в этой квартире.

– В шестнадцать лет?

Я окинула взглядом неброскую кухню и попыталась представить, как подросток Марла здесь обитала – готовила себе еду, читала журналы, красила ногти на ногах.

– Видели мы ее только тогда, когда она заявлялась, без всякого предупреждения, за деньгами. Обычно под кайфом и всегда с новым мужиком.

– Жуть.

– Ага. Ну так вот, заявляется ко мне посреди ночи Эд весь в соплях. – Генри вздохнул. – Ну, я его успокоил кое-как, и тогда он объяснил, что плачет, потому что чувствует себя виноватым.

– Виноватым? Типа, вина живого перед умершим?

– Нет, – спокойно ответил Генри.

 – Потому что на самом деле он не любил Марлу.

Я не знала, что и сказать. Ведь все мы должны были признаться в том же самом. И теперь наше умалчивание показалось мне смертным грехом.

Рукава халата Генри намокли, а он продолжал утирать лицо тыльной стороной ладони, размазывая по щекам мыльную пену.

– Еще он сказал, что порой желал ей передоза.

– Что? – обомлела я.