В свободном падении

– Йоооооооооооооо! – ответил я с тем же энтузиазмом; долгота «о» в приветствии отражала степень нашей радости от встречи. Мы обнялись чуть дольше, чем обычно. Джалиль только что вернулся из длительного путешествия в Афганистан к семье. Его поездки часто заканчивались волонтерской деятельностью в местных детдомах, школах, кризисных центрах, центрах гуманитарной помощи или походами в неизведанные места, без связи с внешним миром, чтобы найти себя.

– Входи, парень. Входи, – настаивал он, пока я снимал обувь.

Он жил в двухэтажке, с садом и гаражом. Единственный ребенок в семье. Мать умерла, когда он еще и в школу не пошел, а отец выждал, пока Джалиль закончит университет и сможет сам себя обеспечивать, и вернулся в родную деревню, чтобы заново жениться, открыть маленькую школу и основать новую семью, а сын пусть остается сам по себе. Длинный струящийся халат покрывал его без малого двухметровую фигуру с персиково-оливковой кожей, а снизу торчали ступни 46-го размера.

– Я вернулся на прошлой неделе, – ответил Джалиль, пока мы шли на кухню.

– Как съездил?

– Ты ведь знаешь, каково это. – Он посмотрел на меня с довольством и безмятежностью. – Сразу начинаешь смотреть на вещи шире, – добавил он. Его голос модулировал от мажорной тональности до минорной.

– Так как поживаешь? – спросил он задорно, чайник кипел. Он налил нам обоим зеленого чая. Джалиль был из тех, кому в самом деле было интересно узнать, как у человека дела. Кто хотел услышать, как ты на самом деле живешь, все плохое и хорошее, ужасное и прекрасное.

Отвечать от этого было не легче, мне-то уж точно. А что я должен был сказать? Хорошо? Восхитительно? Хотя жизнь разваливалась на части.

– Все хорошо, – ответил я, не понимая, кого из нас хочу в этом убедить.

Он посмотрел любопытным, выискивающим взглядом. Я отвернулся.

– Работа и все остальное, – добавил я. Хотелось рассказать ему о растущем чувстве изоляции, отчаяния, безнадежности. Я бремя для мира, для всех вокруг. Из уголков моего существа разрасталась поглощающая меня серость.

Не знаю, было это фантазией или реальностью, но я чувствовал ее.

Мы с Джалилем вошли в гостиную – где он спал, ел и читал, – прозванную им «Пещера Платона, не Бэтмена». Так он жмет остатки своей оксфордской степени по философии, политологии и экономике, как атлет перед зеркалом в спортзале. Иногда она была «Пещера пророка, конечно же, мир ему на небесах», но это зависело от наличия на нем халата.