Горький вкус соли

Тебе-то что – у тебя палец быстренько прирос, а у меня кожа на заднице долго ещё нарастала.

– Так мы же не скажем, что это твоя поджига.

– А да, точно, я и забыл совсем про наш уговор, – как-то неестественно рассмеявшись, сказал Гришка. Оба помолчали, представляя себе в красках неизбежное наказание.

– Ладно, беги, – вздохнул Витя.

Гришка хлопнул Витю по плечу и, не мешкая, вышел из комнаты.

***

На кухне дым стоял коромыслом – от печи валил жар, пахло жареным луком и блинами. Мама, распаренная, с убранными под косынку волосами, что-то быстро стругала.

Большой нож ходил ходуном в её сильных загорелых руках, отстукивая по деревянной доске громко и размеренно. Гришка поднял крышку чугунка, его обдало ароматом плова и чеснока. Обжёгши пальцы, он бросил крышку обратно.

– Мам, отец скоро приедет, – сказал Гришка, засунув палец в рот.

– Да знаю я, не мешайся.

– Блины печёшь? – он схватил один блин из дымящейся горки.

– Не трожь! – мама шлёпнула его по руке, но Гришка только перебросил горячий блин в другую руку и отошёл от стола.

– А клубничное варенье достала? Отец шибко любит.

– Ох, батюшки, совсем забыла, хорошо, что напомнил. Ну-ка, слазь в погреб, – сказала она Гришке, отставляя сковороду с огня.

– Мам, да я не знаю, где лежит. Я тебе подпол открою, а ты уж сама.

– Не знает он, не знает, – мама недовольно поворчала, но подобрала подол платья и стала спускаться за вареньем. – Дома надо жить, тогда всё знать будешь!

Гришка дождался, когда она отошла в дальний угол погреба, схватил телогрейку, висевшую в закутке, и выбежал из дома.

***

Дуня услышала лай собаки.

«Наконец-то», – с облегчением вздохнула она и посмотрела в окно. Силуэт лошади едва белел в синих сумерках. За пышными кустами черноплодной рябины вдоль штакетника больше ничего не было видно. Дуня спешно расправила рукава, запалила керосиновый фонарь, мельком глянула в зеркало над умывальником и поспешила на улицу.

Двор, слабо освещаемый светом из окон, моментально оживился. Музгарка, увидев хозяйку, соскочила с телеги, подбежала к забору и, радостно виляя хвостом, стала носиться вдоль штакетника, лаять и скулить.

– Сейчас, сейчас, милые мои, – Дуня торопливо снимала цепь с ворот. – Проголодались, устали с долгой дороги-то.

Лошадь громко фырчала.

– Снежка, кормилица ты наша, сейчас накормлю тебя, погоди, милая, – Дуня открыла ворота и погладила лошадь по морде.

Та отозвалась на ласку, ткнулась тёплым влажным носом в плечо хозяйке.