Предания, сказки и мифы западных славян

Ты, невеста, смейся,

жизнь весельем дышит,

а покойник под землей

ничего не слышит.

Обнимай милого,

нечего бояться,

гроб зарыт глубоко —

вовек не подняться.

Целуйся, целуй,

чье лицо – не важно,

мужу – яд, дружка милуй,

ничего не страшно!

* * *

Бежит время, бежит,

все собой меняет:

что не было – приходит,

что было – исчезает.

Бежит время, бежит,

год, как час, несется,

одно камнем лежит:

вина остается.

Три года минули,

что покойник лежит,

холм его могильный

травой покрылся свежей.

На холмике травка,

в головах дубочек,

а на том дубочке

белый голубочек.

Сидит голубочек,

жалобно воркует:

кто его услышит,

сердцем затоскует.

Только всех сильнее

женщина горюет:

за голову схватившись,

с голубком толкует:

«Не воркуй, не зови,

не кричи мне в уши:

так жестока песнь твоя —

разрывает душу!

Не воркуй, не зови,

голова кружится,

или громче позови —

в реке утопиться!»

Течет вода, течет,

волна волну гонит,

а между волнами

кто-то в белом тонет.

То нога белела,

то рука всплывала,

жена-горемыка

смерть себе искала.

Вытащили на берег,

схоронили скрыто,

где тропки-дорожки

углубились в жито.

Никакой могилы

ей не полагалось,

под тяжелым камнем

тело оказалось.

Но не так тяжело

каменно заклятье,

как на ее имени

тяжкое проклятье.

Загоржево ложе

I

Седые туманы над лесом склонились,

как духи, влекомые мглою,

уже журавли в теплый край пустились,

пусто в саду пред зимою.

Ветер студеный с запада дышит,

жухлые листья на ветках колышет.

Песня знакома: как осень, так снова

листья дубовые шепчут тревожно,

но мало кто понимает хоть слово,

а если поймет, рассказать невозможно.

Путник неведомый в рубище сером,

с распятьем в руке, что посохом служит,

с четками – кто ты, уставший без меры,

куда направляешься вечером, в стужу?

Куда так спешишь? Ступни твои босы,

холодная осень – студеные росы:

останься у нас, мы ведь добрые люди,

о госте достойно заботиться будем.