Культура. Литература. Фольклор

Вслед за этим следует соответствующий совет, которым и завершается песня:Ты и бей жену к обедуИ к ужину еще,Чтобы щи были горячи,И лапша хороша,Каша масленая,Жана ласковая.] —

о чем вообще не упоминается в нашем тексте.

Появление женщины в самом начале песни легко объясняется составом ее исполнительниц. Но масштабы пожара, который возникает по просьбе девушки и в отсутствие параллельной к нему картины из человеческой жизни (где женщина изображается страдалицей), становятся финальным аккордом песни, выявляют и подчеркивают основополагающее для нее представление об особой активности женского начала и даже о его власти над окружающим миром.

Очевидно, что песня соотносится с атмосферой и идеологией женского праздника, предоставлявшего ее участницам редкую возможность освободиться от норм и запретов повседневности и поощрявшего смеховое выворачивание мира наизнанку, когда упразднялась привычная иерархия и женщины ощущали себя владычицами мира.

Комментарий к песне «Чубаровцы» («Двадцать лет жила я в провинции…»)

Отмечая интерес и внимание Ю.

М. Соколова и его соратников к фольклорным текстам независимо от того, соответствовали ли они идеологической норме, авторы статьи, посвященной фольклористической работе Ю. М. Соколова в Твери, приводят в качестве примера песню «Чубаровцы», которая в 1931 году была записана от работницы Лихославльского льнокомбината Лидии Шептаевой:

Двадцать лет жила я в провинции,

Некультурна деревня была,

Про меня худой славы не было.

Вот однажды задумала я:

Деревенскую школу кончила,

Но учиться охота берет.

Город Ленина техникумами

И науками разным слывет.

Вот задумала в город ехать я,

Но не знала девчонка, того,

Что там, в городе, звери водятся

И живут хулиганы, ворье.

Вот однажды я по Чубарову

От подружки вечером шла,

Вдруг толпа стоит, меж собой смеясь,

Подошли, окружили меня.

И девчоночка поспугалася,

С плеч снимает пальто, отдала,

Но они стоят, усмехаются

И пальто от меня не берут.

Тут девчоночка догадалася.

– Отпустите, – я им говорю.

– Вот уж нет, – они говорят в ответ,

За бессильные руки берут.

Где таилась кругом тишина,

Дело гнусное совершилося,

И кругом была смята трава.

Тут очнулася горемычная,

В отделенье милиции шла.

Были пойманы звери лютые,

На суде рассказали про все.

Вместо всех наук, что я думала,

Мне пришлося на койке лежать.

Сохну, вяну я, стыд мне щеки жгет,

Со стыда горят мать, отец.