Даже если всему придет конец

Небо над нами приобрело почти такой же оттенок серого, что и его куртка, а по ту сторону превратилось в темное мохнатое покрывало, оно вздувается, увеличивается, час назад дым походил на туманное перышко, теперь же он разошелся по небосклону, сгустился, от него веет ужасом.

И воздух. Такая гарь, что глаза слезятся.

– Эй, – говорю я, – пора ехать.

Он с усилием поворачивается и смотрит на меня:

– Забавно, в прошлый раз меня хотели заставить остаться дома. Я полтора года провел взаперти.

Ни с кем не встречался, даже с соседями. А теперь все наоборот. Теперь мне нельзя остаться тут.

По интонации и хорошо подобранным словам понятно, что он заранее подготовил эту речь, вероятно, я не первый, кто его об этом спрашивает, или же у него был долгий телефонный разговор с детьми или внуками, и вот теперь он снова проявляет упорный напыщенный стоицизм, какой бывает у пожилых людей его породы.

– Никуда я не поеду. Вот мой дом. Я с тысяча девятьсот семьдесят четвертого года сижу на этом озере каждое утро.

Некуда мне ехать.

– Я думаю, нам с вами…

– К тому же на мою машину наложили запрет на пользование, – добавляет он с ухмылкой. – Техосмотр не прошла. Сразу прав лишат, если остановят.

– Хватит вам, – повторяю я. – Наверняка кто-нибудь приедет и заберет вас.

– Полиция вот только что заезжала, к домику подходили, в дверь стучали. А я ушел подальше. Сам о себе позабочусь.

Пафос, с каким старикан, гордо кивнув, поворачивается ко мне спиной и вновь принимается смотреть на пустынную гладь озера, почти невыносим, все это напоминает поведение алкаша, который в пятый раз за вечер пытается зайти в пивную, такой вот разрыв между тем, что я вижу в его представлении (капитана на мостике океанского лайнера, который идет ко дну вместе со своим кораблем), и тем, что я вижу на самом деле (старого хрыча с придурью, который ставит палки в колеса службе спасения).

Я спускаюсь на мостки.

Стеклянная банка стоит на самом краю, у лесенки, спускающейся в воду, термометр, как обычно, покачивается на воде, удерживаемый нейлоновым шнурком, которым он привязан к одному из колышков, и у меня возникает внезапный порыв посмотреть, сколько там. Двадцать девять градусов. Дельфина нигде не видно, наверное, ветром унесло.

Я смотрю на опушку леса. Дым из серого стал угольно-черным. Между верхушками деревьев взвиваются языки пламени.