На берегу Рио-Пьедра села я и заплакала

Я остаюсь внутри ровно столько времени, сколько нужно, чтобы освоиться. Но сердце колотится так сильно, что я боюсь, как бы он не услышал его стук.

– Мы можем идти, – говорю я, выждав время, необходимое для того, чтобы прочесть «Отче наш».

– Не бойся, Пилар. Тебе не придется подыгрывать этому старику.

Мне вовсе не хочется, чтобы конфликт со сторожем привел к ссоре с моим другом. Надо сохранять спокойствие.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – отвечаю я.

– Есть люди, которые постоянно воюют с кем-то – с окружающими, с самими собой, с жизнью.

И постепенно у них в голове начинает складываться некое театральное действо, и либретто его они записывают под диктовку своих неудач и разочарований.

– Я знаю многих таких.

– Беда в том, что они не могут разыграть эту пьесу в одиночку, – продолжает он. – И тогда прибегают к помощи других актеров.

Здесь произошло нечто подобное. Старик хотел за что-то на ком-то отыграться, кому-то за что-то отомстить – и выбрал нас. Если бы мы послушались его, вняли его запрету, то испытывали бы сейчас горечь поражения и раскаивались бы.

Мы бы стали частицами его убогой жизни и его неудач.

Но его враждебность бросалась в глаза, и потому нам нетрудно было уклониться от нее. Куда хуже, когда люди «вызывают нас на сцену», начиная вести себя как жертвы, жалуясь на то, что жизнь полна несправедливости, прося у других совета, помощи, заступничества.

Он заглянул мне в глаза.

– Берегись, – сказал он. – Ввяжешься в такую игру – проиграешь непременно.

Он прав. И все же мне было как-то не по себе: в душе оставался неприятный осадок.

– Я помолилась. Я сделала все, что хотела. Мы можем выйти наружу.

И мы выходим наружу. Контраст между царившим в церкви полумраком и ярким солнечным светом так силен, что я на несколько мгновений слепну. Когда же зрение возвращается ко мне, вижу, что старика нет.

– Пойдем пообедаем, – говорит он и направляется в сторону городка.

За обедом я осушила два стакана вина.

В жизни еще не пила так много. Я спиваюсь.

«Не надо преувеличивать».

Он разговаривает с официантом. Узнает, что в окрестностях еще сохранились развалины римских построек. Я пытаюсь принять участие в беседе, но скрыть дурное настроение мне не под силу.

Принцесса превратилась в жабу. Ну и что с того? Какое значение это имеет, если мне ничего не надо – ни мужчины, ни любви?

«Я ведь знала заранее, – думаю я. – Знала, что он нарушит равновесие моего мира.