Моя прабабушка была горой

Платье лёгкое, не по погоде, на бретельках: и шею, и руки отлично видно – ни следочка. Девушка продолжила, и хоть с каждой секундой она всё меньше нравилась Ивану Константиновичу, её голос показался ему даже более нежным и чарующим, чем во время прошлой фразы:

– Он пригрозил меня убить.

Иван Костантинович стиснул зубы. «Как убьют, так и приходите», – так и вертелось на языке вроде как в шутку. Но нельзя, нельзя. Новые правила, этика-эстетика, теперь нельзя дуре сказать, что она дура, даже если она напрашивается.

Вот чего она хочет? Чтоб Иван Константинович с её женихом поговорил, раз она не может? Или чтоб Олежка, как собачонка, на коврике около её двери дежурил? Отличная, кстати, идея, туда ему и дорога. Или, может, чтоб весь отдел вокруг неё ходил, как телохранители киношные? Ну не может полиция по каждому грубому слову в ружьё подниматься. Вон, Иван Константинович вчера тоже соседу сказал, что его шавку с балкона выбросит, если она ещё раз среди ночи залает, так что ж, и к ней теперь охранника приставить? А ведь любому нормальному человеку понятно, что никакую собаку ни с какого балкона Иван Константинович выбрасывать не собирался.

– Это ваша первая жалоба на жениха? – перебил поток мыслей Олежка.

– Вторая.

Тут Ивана Константиновича осенило: журналистка. Потому и голос такой поставленный, и уверенная такая, сейчас спровоцирует, на диктофон запишет, а завтра из каждого утюга будут говорить, мол, полиция плохая, грубят, работать не хотят, женщин обижают, в культуре не разбираются.

– А кто принимал первую, не вспомните?

– Почему же, вспомню, – в голосе отчётливо зазвенела улыбка, – Иван Константинович Полесов.

Девушка даже не повернула головы в сторону Ивана Константиновича, а вот Олежка тут же уставился на него и, кажется, даже моргать перестал. Через силу, не отрывая взгляда, только как-то выдавил:

– Расскажите, пожалуйста, подробности.

И она заговорила. Её голос тёк, затапливал, закручивал смертельным водоворотом и тянул куда-то на дно. Она всё говорила, и говорила, и говорила, медленно, тягуче – рассказ её превратился в опасную топь, ступишь, не вырвешься.

Иван Константинович начал задыхаться, перед глазами встала пелена. Вдруг словно сквозь толщу воды послышался звонкий голос Олежки:

– Мы должны проверить место преступления.

Это было совсем не по протоколу. Но у Ивана Константиновича першило горло и слезились глаза, а ещё он внезапно заметил, что уже давно куда-то идёт, спотыкается, оступается, но идёт.