Сочини что-нибудь

Так и не сняв электродов, иду с дефибриллятором сквозь толпу к гейту. Витые провода свисают у меня с головы, как два тонких поросячьих хвостика. Аккумулятор в руках, словно бомба у шахида, который вознамерился уничтожить собственный коэффициент интеллекта.

При виде меня бизнесмены бросают чемоданы на колесиках и бегут. Отцы семейств уводят детей подальше. Какой-то тип возомнил себя героем и кричит мне:

– Все будет хорошо!

Он кричит:

– В жизни есть смысл!

Мы оба знаем: это все ложь.

Я сильно вспотел. Как бы электроды не отлепились. Вот он, последний шанс излить душу, исповедаться перед окружающими: я не знаю, буду ли счастлив. Не знаю, как все исправить. Открываются двери, и в зал ожидания вбегают солдаты нацгвардии. Я – как тибетский монах-буддист или кто там еще: облил себя бензином и проверяю напоследок, работает ли зажигалка. Стремно было бы облиться горючкой и попросить чиркнуть спичкой какого-нибудь незнакомца. Особенно в наши дни, когда почти никто не курит.

Стою в центре зала ожидания, весь мокрый – не от бензина, правда, от пота. Мысли неуправляемо вертятся, роятся в мозгу.

Внезапно дядюшка Генри хватает меня за руку и говорит:

– Ранишь себя, Тревор ранишь и меня.

Он держит меня, а я держу пальцы над красной кнопкой. Говорю ему: все не так страшно. Говорю:

– Я все равно буду любить тебя, дядюшка Генри… Просто забуду, кто ты мне.

Мысленно произношу последние слова – молюсь. Молюсь о том, чтобы батарея оказалась заряжена.

Напруги хватит, чтобы стереть из памяти то, что я сказал «люблю» в присутствии сотен посторонних. Хуже того, я признался родному дяде. Этого мне не пережить.

Люди, вместо того чтобы спасать меня, достают телефоны, дерутся за лучший угол съемки. Как в день рождения или Рождество. На меня обрушиваются тысячи фрагментов воспоминаний. По школе я скучать не стану. Мне даже имени своего не жалко, но… будет недоставать одной мелочи из того, что я запомнил о папе с мамой.

Мамины глаза, папины нос и лоб. Родителей больше нет, они сохранились во мне. При мысли, что я больше их не узнаю, становится больно. Стоит нажать кнопку, и я буду считать отражение в зеркале исключительно своим.

Дядюшка Генри повторяет:

– Ранишь себя, Тревор, ранишь и меня.

Говорю:

– Я все равно останусь твоим племянником, только не буду этого знать.

Тут какая-то дамочка выходит из толпы и хватает за руку моего дядюшку.