Колдовской ребенок. Дочь Гумилева

Курила, стоя в оконной нише, и его жена Софья: сухощавая, с модно утянутым бюстом, в блузе фасона «серп и молот»: вырез горловины обхватывала внутренняя сторона красного серпа, словно прихватывая шею, голую благодаря короткой стрижке.

В воздухе висело ожидание.

А Натуся одна оставалась преспокойна, невзирая на собственную суету. В темных глазах ее резвились такие очаровательные бесенята, что Глебу Ивановичу хотелось подставить к ее лицу раскрытую ладонь – чтоб выпрыгнули на нее да пустились в пляс. Вне сомнения, держала в голове какой-то фокус.

Да, не зряшно старый пень подставил голову под партийный выговор за развод.

Наконец в очередной раз ядовито прогремел электрический звонок, на сей раз показавшийся особенно громким.

В легком замешательстве Анатоль замер в позе пагата, не зная, метнуться ли в переднюю вслед за обслугой. Но двери уже распахнулись: быстрым торжествующим шагом первым вошел напоминающий цаплю Блюмкин, в черной коже, отчего-то в крагах. За ним вошли двое, но внимание прежде всего обращала на себя женщина.

Высокая, отяжелевшая и широколицая, на вид старше своих без того пятидесяти лет. Вечернее платье, явившееся из растопыренного в руках Дуни палантина, было не по возрасту смелым: открытая туника цвета амианта, с двумя крупно вышитыми цветками мака у левого плеча. В походке ее спутника прежде всего обращала на себя внимание скованность, характерная для человека, отвыкшего от европейской стеснительной одежды.

Они.

Посланники махатм к трудовому народу новой республики.

Первые минуты вышли неловки. Высокие гости, только что прибывшие из «Метрополя», казались в общении тяжелы. Присутствие женщины давило как предгрозовая погода, мужчина же безразлично ускользал, рассеивая взгляд.

Наконец, после проволочки представлений и любезностей, прошествовали в столовую.

Стол, блиставший серебром, хрусталем и белоснежным льном, радовал багровыми орхидеями перед каждым прибором. Тепло пахло свечным воском.

Натуся облачилась вновь в фартучек, заявив спустя положенное время, что сама внесет горячее.

В следующее мгновение у Анатоля отвисла челюсть. Блюмкин испуганно глотнул воздух, закашлялся, подавившись. Какой афронт!

В руках Натуси красовалось увесистое блюдо, а на нем, среди свежей петрушки, возлежал румяный молочный поросенок. С лимонными ломтиками вдоль спинки, с бумажными розочками.

Словно не замечая шквала безмолвных ругательств, волнами исходящих от мужа, Натуся принялась бодро разделывать угощение ножом.