Позолоченная луна

 – Но там все нуждается в подпорках, включая и меня.

– Тебе надо только попросить, – он поглядел ей прямо в глаза и, казалось, мог бы сказать гораздо больше.

– Я знаю. Спасибо.

Он коснулся ее челюсти.

– Что за синяк?

– Это не он. – Но Дирг и так должен был знать, что ее отец слишком болен, чтобы наставить кому-то синяков. – Но его обрез всегда пинается похуже иного мула.

– Ну и дала бы мне из него стрелять. Да я бы и гораздо больше бы сделал. Если б ты позволила.

Старый вопрос снова повис между ними.

– Я не продаю ферму. Мы с папой давно так решили. Но мне придется что-то придумать.

– Если б ты не была так чертовски упряма… – Его лицо было таким хорошим, сильным, прямым, как и он сам. От него пахло сосновой щепой.

Она положила ладонь ему на плечо.

– Дирг. Как ты тут – на самом деле?

Он отвернулся. Но потянулся к ее руке, словно хотел ощутить ее как можно ближе.

Она внимательно вгляделась в его лицо.

– Ты о чем-то умалчиваешь.

Керри увидела, как при ее попытке заставить его что-то рассказать на его переносице появилась напряженная складка.

Мужчину невозможно заставить заговорить, по крайней мере если ты оставила свой обрез дома.

Он накрыл ее руку своей.

– Вот мы с тобой, ты и я, и все пытаемся вырастить себе пропитание на скале.

Она еще раз взглянула на Билтмор, где на сей раз увидела человека на лошади, которая легким галопом шла от ворот по широкой лужайке в сторону дома, а человек приподнялся в седле, чтобы любоваться полной картиной. И человек, и лошадь тоже как будто стали частью сказки.

Как будто сейчас сами по себе зажгутся свечи, заиграет музыка, начнется королевский бал – и перед ними с самого начала развернется новая сказка.

Повернувшись в седле, человек посмотрел на синие полумесяцы гор. И заметил их. Поднял руку и помахал. А потом поехал дальше.

Дирг снова сказал, как сплюнул:

– Ничего не может вырасти на скале.

– Похоже, только замки, – сказала она и пожалела о своих словах еще до того, как успела договорить их.

Молчание.

И потом…

– Два проклятых года я ждал, пока ты вернешься из этого города, – его голос был низким, хриплым. – Думал, когда ты вернешься… Думал, мы…

– Я знаю. – Она коснулась его руки, ее загрубелой шершавости. Она ежилась от прикосновения любой мужской руки в Нью-Йорке, какими бы мягкими ни были они на балах и званых ужинах, все эти сыновья банкиров и адвокатов, которые не держали в руках ничего тяжелее теннисной ракетки или клюшки поло.