Очень короткие рассказы о главном

 – Почему одних людей считают великими, хотя они сотворили много зла, а других – ничтожными за одно лишь то, что жизнь их складывалась по общечеловеческим правилам?»

В ответ следовало подробное и грамотное изложение Марком своей доктрины, где всё определялось масштабом задач, стоящих перед самим человеком. Маленьким людям приходилось жить ради выживания, большим – определять для себя дальние горизонты, с учётом собственного предназначения. «Те, кто лучше понимает, чего хочет Бог от человечества, и познал на этом пути себя, – они-то и являются воистину великими, – ответил Марк.

В свою очередь, цель эта должна отвечать двум критериям: развитию способностей, заложенных в самом человеке, и максимальному количеству людей, которые выиграют благодаря достижению этой цели.

Если кто-то захотел построить дом и от этого стало лучше его семье – прекрасно.

Если кто-то стал учёным и открыл законы, которые в чём-то помогут человечеству, – прекрасно вдвойне.

Это не значит, что кто-то становится «лучше других» оттого лишь, что ставит перед собой более высокие задачи. Но это безусловно значит, что тот, чья жизнь посвящена высоким целям, для человечества представляет более существенную ценность по сравнению с тем, кто живёт лишь для себя».

Из этого развёрнутого ответа следовало, что если люди хотят жить лучше, то они должны помогать тем, кто ставит перед собой высокие задачи.

За такой простотой стояло многое. Мир в перспективе виделся Марку зрительным залом, где взрослые, то есть бывшие дети, играли для своих маленьких зрителей добрые сказки. Зла в этом мире не существовало, каждый приносил пользу другим: кто-то большую, кто-то меньшую.

– В царствии Божием, – смеялся Марк во время какого-нибудь застолья, – нету тьмы. Есть только свет – яркий или слегка приглушённый, если светильник, скажем так, устал. Но, повторю, никакой тьмы не существует!

Рядом с ним и вправду было светло.

…Я любила его всю жизнь, как люблю и сейчас – пронзительно, до слёз, и всегда готова была выполнить любую его прихоть. Лет двадцать назад – то есть в ту пору, когда мы ещё были молоды, – я могла вечером залезть на подоконник в собственной комнате, зажечь свет, раздеться до трико и танцевать, как бешеная, под громкую музыку – зная, что он стоит на тёмной улице и наблюдает изгибы моего тела в ритме рок-н-ролла.