Парижский апофегей козленка

Словно он только что съел намасленный блин и теперь удовлетворенно облизывается.

Второй гость был мне незнаком: лет тридцати пяти, тощ и многозначительно хмур. На самовязаном свитере бессмысленно синел ромбик выпускника технического вуза. Я почему-то сразу вспомнил один трамвайный эпизод. Подвыпивший, уже явно успевший несколько раз упасть гражданин настойчиво предлагал хорошо одетой интеллигентной гражданке безотлагательную и неутомимую любовь, а когда был отвергнут, начал громко кричать: «Я электротехникум закончил! А ты кто такая?» В конце концов его ссадили…

Оба мужчины неохотно оставили компьютер и встали нам навстречу.

– Любин-Любченко, теоретик поэзии! – представился Любин-Любченко и выпростал из манжеты маленькую сухую ручку.

– Виктор Акашин, прозаик, – ответил Витек с достоинством, именно так, как я и учил.

Теоретик нежно сжал Витькину лапу и, не отпуская, оглядел его, особенно почему-то задержавшись на пятнистых десантных штанах.

– Откуда вы такой? – облизнувшись, спросил он.

– Из фаллопиевых труб, – был ответ.

– Забавный юноша… А мы с вами нигде раньше не встречались? – спросил он, переводя глаза со штанов на доху.

– Вряд ли, Виктор в Москве недавно, – вмешался я.

– Может быть, мы встречались в прошлой жизни? – маслено улыбнулся теоретик.

– Трансцендентально, – буркнул Витек, покосившись на мой палец.

– Тер-Иванов, – хмуро представился второй и угрюмо добавил: – Практик поэзии.

– Акашин, автор романа «В чашу», – отрекомендовался ученый Витек.

– Вы модернист?

– Скорее нет, чем да, – ответил Витек согласно приказу.

– Модернистов презираю! – сказал Тер-Иванов.

– А постмодернистов? – уточнил я.

– Еще больше!

– Амбивалентно! – покосившись на мой палец, сказал Акашин.

– Подобное уничтожается подобным! – вздохнул Любин-Любченко и погладил узоры на Витькиной дохе.

В это время с кухни, неся блюда с бутербродами, появились две женщины. Одну из них я тоже знал. Это была Стелла Шлапоберская с телевидения, давняя подружка Одуева, от которой, как от осеннего гриппа, он никак не мог отвязаться.

С ног до головы одетая во все кожаное, Стелла напоминала зачехленную вязальную машину. Она была коротко острижена (в пору моего детства такая стрижка называлась «полубокс»), а в ушах висели огромные серьги, похожие на елочные украшения. Вторая была совсем еще девочка, в школьной форме и с толстой русой косой. Это с ней несколько дней назад Одуев ужинал в ЦДЛ.