Петербургские повести

– Так дажэ лучше! Погнали!

Но ни с первого, ни со второго раза этот диалог записать не получилось. То скрип якобы двери – для этого гнули микрофон – был слишком сильный, то Жора сбивался, то Аркаша. Наконец звуковик остался доволен, и зазвучал усталый марш, потом густой, с хрипотцой баритон:

Над моим городом луна сегодня светит,

Видны, как днем, ладони старых площадей.

И я иду, меня никто, никто не встретит,

А лунный свет заставил вспомнить вновь о ней.

Луна Исакий будто вновь позолотила,

В волшебном свете разведенные мосты.

Прошли года, пускай она меня забыла,

Но этот город – совершенство красоты.

– Прох-ходочку! – крикнул Аркаша, и пианист, будто они заранее договорились, выдал пронизывающее душу соло.

В сиянье золота на Аничковом кони,

Блистает золотом Суворов над Невой,

И как живые стали юноши Фальконе,

А тень Фальконе будто следует за мной…

После этой песни дело пошло живее. Аркаша в общих словах объяснял музыкантам, как и что играть, махал здоровой рукой человеку за магнитофоном:

– Включай, Серый!.

Ночь тьмой окутала

Бульвары и парки Москвы,

А из Сокольников

Пьяненький тащишься ты.

Денег нет. Мыслей нет.

Машины уносятся вдаль.

И, как всегда, со мной

Пьяненькая печаль…

Пьяненькая печа-аль,

Пьяненькая печа-аль…

– А теперь очень грустная песня про несчастных, но коварных женщин, которых немало в наших больших городах… «Бомжихи».

Эх, у вокзала шляются бомжихи,

Жаждущие выпить и поспать,

Голосом охрипшим очень тихо

Предлагают время скоротать…

– А слэдующей пэсней, – Аркаша вновь переходил на одесский говорок, – хочу вспомнить своего парижского друга Алёшу Димитриевича. Поехали, «Рэссияне»!

А я милого узнаю а по походке,

Он носит, носит брюки галифэ,

А шляпу он носит он панаму,

Ботиночки он носит а «Нариман».

А шляпу он носит он панаму,

Ботиночки он носит «Нариман»…

– Песня о конце гражданской войны!

Четвертые сутки пылают станицы,

Потеет дождями донская земля.

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина.

А где-то лишь рядом проносятся тройки,

Увы, не понять нам загадочных лет, —

по лицу Аркаши скользнуло замешательство, словно он забыл слова, но вступил со следующей строкой вовремя:

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина.