Эльд

«Еноты» родились в момент, когда постсоветское пространство резко сузилось до книжного развала и ларёчного окошка. На стыке читабельной культуры и уличной цивилизации зародился автор – зомби, потративший на ерунду свою молодость. Благодаря его мановениям сугубо суточный контекст из «Менатепа», сникерсов, танков-инвалидных колясок и прочей накипи начала девяностых взмыл сразу в матрицу Земли. «Еноты» были и остаются в первую очередь группой художественных преувеличений, и область воздействия последних простирается далеко за пределы вышеупомянутых девяностых или нулевых, и вообще, строго говоря, не десятилетиями такое следует измерять.

Если их гордое и особливое искусство и нуждается в какой-то дополнительной помощи, то дело тут за художниками. Этим песням нужны неизгладимые, в духе Гранвиля или Сендака, иллюстрации, как книгам из библиотеки фантастики и приключений – потому что миры, воспетые «Енотами», нужно видеть воочию: и кошку по имени Ла, и весну в Сиаме, и мотылька-птеродактиля, и утро всех галактик, и мир подводный и земной, и даже мента, который всё будит и будит героя на станции «Битцевский парк». Поэзию Усова отличает эпическая наглядность. Он подаёт любые события – как свершённые, а образы – как существующие. Это метод «сбывающегося говорения», как в некоторых формах немецкой философии.

Первая книга стихов и песен Бориса Усова называется «Эльд» – с отсылом к кинговской «Тёмной Башне». Он планировал так же назвать и последнюю несостоявшуюся запись «Енотов» – затевался альбом-гигант с обилием накопившегося со времён «Эн и я» материала.

Борис сам успел составить книгу и незадолго до смерти отредактировать в ней почти всё. Впервые собранные воедино, эти тексты производят совершенно новое впечатление. Разумеется, и раньше было понятно, что Усов реально большой поэт, крупнейший из тех, кто брался за микрофон и гитару в соответствующую эпоху, но, во-первых, напечатанный текст сильно облегчает задачу будущим толкователям (во многих песнях в силу специфики их записи все эти годы слышалось чёрт знает что; я, например, только теперь, спустя семнадцать лет, разобрал, что именно артикулировалось в первой строчке композиции «Нерпы охотского моря»); во-вторых, этот массив текстов являет собой на редкость стройную и законченную картину мира, в которой практически нет недомолвок, а обилие симметричных образов и филигранно выстроенных (и выстраданных) мотивов превращает усовское наследие в благодатный предмет для будущих хрестоматий.