Белый пароход (сборник)

Долго искал пульс: задубелые от грубой работы, жесткие пальцы деда каким-то чудом улавливали толчки сердца в горячей, потной руке мальчика. Убедившись в чем-то, старик успокаивающе произнес:

– Бог милостив. Ты просто озяб немного. Холод вошел в тебя. Ты сегодня полежи в постели, а перед сном я натру тебе ступни и грудь горячим курдючным жиром. Пропотеешь – и, Бог даст, встанешь утром как дикий кулан.

Вспомнив о вчерашнем и о том, что еще ждет его, старика, Момун помрачнел, сидя в постели внука, вздохнул и призадумался.

«Бог с ним», – прошептал со вздохом.

– Это когда же ты заболел? Что ж ты молчал? – обратился он к мальчику. – Вечером, что ли?

– Да под вечер. Когда увидел маралов за рекой. И прибежал к тебе. А потом мне стало холодно.

Старик сказал почему-то виноватым голосом:

– Ну, ладно… Ты лежи, а я пойду.

Он поднялся, но мальчик задержал его:

– Ата, а там сама Рогатая мать-олениха, да? Та, что белая, как молоко, глаза вот такие, смотрит как человек…

– Дурачок ты, – осторожно улыбнулся старик Момун.

 – Ну, пусть будет по-твоему. Может, то и она, – сказал он глухо, – пречудная мать-олениха, кто знает?.. Я вот думаю…

Старик не договорил. В дверях появилась бабка. Она спешила со двора, она уже что-то разведала.

– Иди, старик, туда, – с порога заговорила бабка. Дед Момун сразу сник при этом, стал жалким, пришибленным. – Там они хотят выволочь бревно из реки машиной, – говорила бабка.

 – Так ты иди, делай все, что прикажут… Ох ты, боже мой, молоко-то еще некипяченое! – спохватилась бабка и принялась разжигать плиту, греметь посудой.

Старик хмурился. Хотелось ему что-то возразить, что-то сказать. Но бабка не дала ему рта раскрыть.

– Ну ты чего уставился? – возмутилась бабка. – Чего артачишься? Не нам с тобой артачиться, горе ты мое. Ну кто ты есть такой против них? К Орозкулу вон люди приехали какие. Машина у них какая.

Нагрузишь, так десять бревен увезет по горам. А Орозкул на нас и не глядит даже. Как я ни уговаривала, как ни унижалась. Дочь твою не пустил на порог. Сидит она, неродиха твоя, у Сейдахмата. Глаза повыплакала. И проклинает она тебя – отца своего безмозглого…

– Ну, хватит, – не стерпел старик и, направляясь к двери, сказал: – Молока дай горячего, заболел вон мальчонка.

– Дам, дам молока горячего, иди, иди, ради бога.