Радуга и Вереск

Стрелки вроде бы показывали то же самое – московское – время. Но на самом деле все было не так, в Москве время шло быстрее, быстрее.

Этим часам лучше всего подошла бы тягучая расплавленная форма Дали.

Только вчера Косточкин приехал, а казалось, что бродит тут вечность.

3. Дом на горе

На соборном дворе он увидел другие часы, на колокольне. Часы стояли. К стене была прислонена металлическая лестница, поддерживаемая двумя мужчинами, а наверху у стрелок копошился еще один человек, на нем не было шапки, и ветер раздувал светлые волосы.

Косточкин достал фотоаппарат, и к нему сразу подошел улыбающийся губастый парень в большой вязаной шапке, темно-синей куртке. Косточкин напрягся, угадав, что сейчас тот будет просить денег.

– Можно спросить? – протяжно проговорил парень, не переставая улыбаться.

Косточкин неохотно кивнул. Подашь нищему – противно, не подашь – то же.

– А это вы для газеты снимаете? Я понимаю.

– Нет, так.

– Для себя? На память? – подхватил парень еще радостнее.

 – Я понимаю!

Косточкин цепко всмотрелся в его лицо.

– Да, на память.

– Я понимаю! – воскликнул парень.

Косточкин немного растерялся, не зная, что делать дальше – оборвать разговор и уйти или что-то еще сказать. Парень стоял рядом и с улыбкой глядел на него. Его карие глаза выражали удовольствие от этого разговора. Косточкин повел глазами на женщину, входящую в собор, она с трудом открывала тяжелую дверь.

– А там, – сказал парень, – на память нельзя.

Косточкин быстро взглянул на него и спросил:

– И для газеты?

И парень затряс головой, брызжа смехом.

– Я понимаю! – крикнул он сквозь хохот.

На них посмотрели мужчины, поддерживающие лестницу.

– Ладно, мне пора, – все-таки решил сказать напоследок Косточкин, уже почти слыша в ответ веселое: «Я понимаю!» Но парень лишь закивал, махнул рукой, как бы приглашая его в собор. «И денег не попросил», – удивился Косточкин, направляясь к внушительному каменному крыльцу. Перед носом пролетели два пестрых голубя, Косточкин отшатнулся.

В соборе царил полумрак… – так бы надо было написать.

А в ушах все звучал голос того парня: «Я понимаю!»

Косточкин задирал голову, разглядывая иконостас, грубоватый, почти аляповатый. Темные картины. Ну то есть иконы. Он не был большим любителем этого сусального погребально-сумрачного мира. Хотя пространство храмов давало неплохую возможность показать игру света и тени. Он не знал, каковы предпочтения его клиентов.