Верь. В любовь, прощение и следуй зову своего сердца

 – Я потерял работу, пока слонялся туда-сюда, и, честно говоря, мне кажется, что я больше не хочу быть врачом».

То, о чем я не упоминаю, и является причиной этому. Мне вполне сносно удается поддерживать разговоры с людьми, даже отвечать на вопросы. Ведь отвечать искренне вовсе не обязательно.

«Возможно, поэтому ты и оказался на Камино».

«Я не знаю. Не то чтобы у меня были веские причины для этого».

Самая широкая улыбка, которую я до сих пор видел на его лице.

Он практически светится.

«Хорошо, – громко говорит он. – Хорошо. Сердце не прислушивается к голосу разума. Оно заводит тебя в туман. Никогда не знаешь, упадешь ли ты со скалы, или она расступится, и ты окажешься у открытых ворот в Шангри-Ла.

Но пока следуешь зову своего сердца, ты жив».

Тонкое серое облако закрывает солнце, разрезая его пополам, как отражение в воде. Мы оба замолкаем и наблюдаем, как две половинки медленно исчезают за холмами.

Когда я моргаю, то вижу оранжевые пятна там, где раньше было солнце.

Он описывает рукой круг. Затем тихо добавляет: «Не разум привел тебя сюда».

«Это правда», – говорю я.

«Разум оберегает тебя. Но это – это небезопасно».

«О, насколько небезопасно?»

Он отмахивается от меня. «Твое сердце привело тебя сюда. Хотел бы ты знать, куда оно тебя приведет?»

«Очень».

«К волшебству. Это обещание сердца».

Ни одно из этих слов не приходило мне в голову, возможно, никогда.

Некоторое время мы оба молчим. Звонят церковные колокола, и этот звук эхом отражается от холмов. Мы наблюдаем, как паломники гуськом входят в часовню. Лоик встает, протягивает руку.

«Я думал, ты не религиозен», – говорю я, позволяя ему помочь мне подняться.

«Monsieur?[15 - Господин – фр.] Американец, мы совершаем паломничество».

«Справедливое замечание, – я стряхиваю траву со своей куртки.

 – Когда ты в Риме».

Он усмехается: «Поступай как французы».

Мы сидим на скамье между гигантскими арочными колоннами. Три узких витражных окна над алтарем пропускают слабые отблески угасающего света. Когда колокола затихают, входят монахи в белых одеждах. Они встают вдоль ступеней, ведущих к алтарю, в прямую линию и поют. Это долгое пение, которое становится громче: голоса повышаются, пока оно не заполняет часовню.