Солнце мертвых. Пути небесные

Голоногая Ляля топочет-гоняется за миндаликами – попрыгали они в виноградник.

– Добрый день и тебе. Ну, как… едите?

– Плохо… Вчера луковичек накопали, крокусов… Вот скоро Алеша поддержит, привезет из степи хлебца, са-альца!..

Я знаю это. Старший нянькин пустился в виноторговлю, контрабандистом. Поехал с Коряковым затем за горы, повез на степу вино – выменивать, у кого осталось, на пшеницу. Лихие контрабандисты… Ловят их и на перевале, и за перевалом – все ловят, у кого силы хватит. Пала и на степь смерть, впереди ничего не видно, – вином хоть отвести душу.

Пробираются по ночам, запрятав вино в солому, держат бутылку наготове – заткнуть глотку, на случай. Хлеб насущный! Тысячи глаз голодных, тысячи рук цепких тянутся через горы за пудом хлеба…

– Копали крокусы?.. Бери камушек, разбивай миндальки…

– Спаа-си-бочка-а!.. ба-альшо-е спасибочко!.. Хлеб насущный! И вы, милые крокусы, золотые глазки, – тоже наш хлеб насущный.

– А Кулеш-то по-мер!.. с голоду помер! – почмокивает Ляля.

– Да, Кулеш наш помер.

Теперь не мучается. А ты боишься смерти?..

Она поднимает на меня серые живые глазки – но они заняты миндалями.

– Глядите, над вами-то… три миндалика целых!

– Ага… А ты, Ляля, боишься смерти?..

– Нет… Чего бояться… – отвечает она, грызя миндалик. – Мамочка говорит – только не мучиться, а то как сон… со… он-сон! А потом все воскреснут! И все будут в бе… лых рубашечках, как ангелочки, и вот так вот ручки… Под рукой-то, под рукой-то!., раз, два… четыре целых миндалика!

Помер Кулеш, пошел получать белую рубашечку – и так вот ручки.

Не мучается теперь.

Последние дни слабей и слабей стучала колотушка по железу. Разбитой походкой подымался Кулеш на горку, на работу. Станет – передохнет. Подбадривала его надежда: подойдут холода, повезут на степь печки, – тогда и хлеб, а может, и сало будет! А пока – стучать надо. За каждую хозяйскую печку получал железа себе на печку, – ну, вот и ешь железо!

Остановится у забора, повздыхает.

Он – широкий, медведь медведем, глаза ушли под овчину-брови.

Прежде был рыжий, теперь – сивый. Тяжелые кулаки побиты – свинец-камень. Последние сапоги – разбились, путают по земле. Одежда его… какая теперь одежда! Картуз – блин рыжий, – краска, замазка, глинка. Лицо… – сносилось его лицо: синегубый серый пузырь, воск грязный.

– Что, Кулеш… живешь?

– Помираем… – чуть говорит он, усилием собирая не-слушающиеся губы. – Испить нет ли…

Его подкрепляет вода и сухая грушка.