Почтовые открытки

Джуэл больше всего боялась несчастных случаев и пожара, потому что когда-то видела, как горели отцовские конюшня и коровник вместе с лошадьми и коровами. И еще она видела, как умирал ее старший брат, после того как его вытащили из колодца, сгнившая крышка которого много лет пролежала незамеченной под разросшейся травой. Рассказ об этом событии всегда сопровождался определенным ритуалом: откашлявшись, Джуэл некоторое время скорбно молчала, сплетя пальцы и уложив запястья на колышущуюся грудь, когда она начинала говорить, руки двигались в такт речи.

– Он страшно разбился. Все косточки были переломаны. У того колодца и так глубина была сорок футов, так мало того – сверху брата еще и камни прибили, которые вывалились из кладки, когда он падал. Чтоб достать его, пришлось сначала убрать восемнадцать огромных камней, некоторые весили больше пятидесяти фунтов. Их доставали один за другим очень осторожно, чтобы еще и новые не потревожить. Слышно было, как там, внизу, не умолкая, стонал Марвин: «А-а-а, а-а-а…» А потом Стивер Батвайн спустился вниз, чтобы вытащить его.

Это было жуть как опасно. Стенки колодца могли в любой момент обрушиться. Стиверу Марвин нравился. Он тем летом делал для него кое-что по хозяйству, помогал сено заготавливать, и Стивер говорил, что он был хорошим работником. Марвин и впрямь был хорошим работником, всего двенадцать лет, а уже сильный, как взрослый мужчина. Камни, которые вытаскивали из колодца, могли сорваться с петли и дать Стиверу по башке.

Даб всегда смеялся, когда она говорила «дать по башке», а она укоряла его: «Тебя назвали в честь Марвина – Марвина Севинса, так что нечего смеяться».

– Потом в колодец спустили что-то вроде маленького столика с отломанными ножками – обмотали стропами и стали спускать, только меньше чем на полпути он застрял, пришлось поднимать его снова и отпиливать край, чтобы столик прошел в колодец. А Стивер все ждал там, внизу, каждую минуту рискуя схлопотать булыжник себе на голову. Потом он поднял Марвина и уложил его на «столик».

Марвин страшно закричал, когда Стивер поднимал его, чтобы уложить на доску, потом опять только стонал. Стивер сказал: единственное, что не давало Марвину развалиться на части, была кожа, а внутри нее – будто охапка хвороста. Когда Марвин, лежавший на доске, показался из колодца, весь черно-синий, покрытый кровью и грязью, с ногами, изломанными, как кукурузные стебли, моя мать потеряла сознание и прямо на месте упала на землю.