Мандала

Если человек вынужден подчиниться неизбежной судьбе и бессильно принять смерть, разве это не делает его всего лишь никчемным и жалким существом? Раз эта проблема неразрешима, то я считаю, что все науки, богатство и власть, честь и слава – всё в этом мире бессмысленно. Вот главный демон, который терзает меня.

Когда, обливаясь потом, я закончил, старик-монах слегка покачал головой.

– Мирские науки не помогут разрешить этот вопрос.

– Тогда чему надо учиться? – нетерпеливо спросил я.

– Надо постигать духовное учение.

Слушая меня, старик сидел с опущенными веками, будто дремал. Внезапно он открыл глаза. В тот же миг меня бросило в дрожь, по коже пробежал мороз.

– Загадать тебе загадку? – сказал он.

– Загадку?

Монах снова прикрыл глаза и медленно заговорил:

– Есть бутылка с узким горлышком, но глубокая и просторная внутри. В неё посадили маленькую птичку и держали там, пока она не выросла. Теперь птицу нужно выпустить на волю. Но она уже большая и через горлышко не пролезет… Бутылку надо разбить – другого способа нет.

Однако этого делать нельзя. Конечно, и птице нельзя навредить. Ну, так как же её выпустить?

«О, Влады-ы-ыка», – затянула бабушка и, коротко закончив: «Всевидящий», молитвенно сложила ладони и поклонилась в сторону храма.

– Там жил монах Чиам – великий человек. Он совершил харакири во имя очищения буддизма от скверны тайножёнства. В те времена многие выражали готовность ради чистоты пожертвовать собственной жизнью: сжечь себя или сделать харакири – однако в основном всё заканчивалось символическим жестом.

Но досточтимый Чиам был не такой. О, Владыка Всевидящий! Это случилось в монастыре Чогеса. До сих пор стоит перед глазами. У монахов есть нож, которым они бреют головы, вот тем-то ножом он и вспорол себе живот. Да как – изрезал вдоль и поперёк… Даже внутренности вывалились. Ох, что об этом говорить. О, Владыка Всевидящий! Я уж думала, конец, отправится в нирвану. Прихожане отвезли его в больницу. Никакого обезболивания – так зашивали. Владыка Всевидящий! Он даже бровью не повёл. Настоящий подвижник, мастер медитации, – не чета нам, грешным мирянам. Ах, он совсем из другого теста.

Бабушка ненадолго замолкла и, глядя на храм, снова молитвенно сложила ладони.

– Медсестра, что ухаживала за ним в больнице, потом сама ушла в монастырь – настолько восхитила её вера досточтимого Чиама. Она приходил к нам – ты, верно, её видел. Она всё истово молилась.