Смерть Вазир-Мухтара

 – Глаза ее стали красноваты, и голос задрожал, она не закончила.

Потом она обмахнула платочком красные глаза и высморкалась.

– И Jean, – сказала она совершенно спокойно о Паскевиче, – мне писал: в Персию. В Персию, да и только.

Последние слова она произнесла убежденно.

– Впрочем, я не знаю: может быть, ты, Саша, рассудил даже заняться здесь журналами?

Очень мирно, но, боже, что за legato!

И Jean, и Персия, и всё решительная дичь: не хочет он в Персию и не поедет он в Персию.

– Я сказал Ивану Федоровичу, что прошу представить меня только к денежному награждению.

Я все предвидел, маменька.

Опять посмотрел на нее дипломатом, статским советником, восточным царьком.

– Я же, собственно, расположен к кабинетной жизни. А впрочем, увижу…

Встал он совершенно независимо.

– Я пойду. Домой я сегодня буду поздно.

Перед самым порогом спасения Настасья Федоровна остановила его, прищурясь:

– Ты возьмешь каретку?

Он был готов ездить решительно на вcем: на дрожках гитарой, на щеголеватом купеческом калибре[30 - Кали?бр – легкий открытый рессорный экипаж.

], но только не в семейственной каретке.

– За мною прислал карету Степан Никитич, – солгал он.

– A-а…

И он спасся к парадным сеням, через первую гостиную – светло-бирюзовую и вторую гостиную – голубую, любимые цвета Настасьи Федоровны. В простенках были зеркала, а также подстольники с бронзой и очень тонким, вследствие сего вечно пыльным, фарфором; но и простым глазом было видно, что люстры бумажные, под бронзу. Чахлую мебель покрывали чехлы, которые здесь были со дня, как помнил себя Александр.

В диванной он помедлил. Его остановили трельяж[31 - Трелья?ж – здесь: тонкая решетка для вьющихся растений, увитая ими.], обвитый плющом по обе стороны дивана, и две горки а ля помпадур[32 - …горки а ля помпаду?р – этажерки в стиле, господствовавшем во Франции при фаворитке Людовика XV – мадам Помпадур.].

Глупей и новей нельзя было ничего и представить – новые приобретения разорявшейся Настасьи Федоровны.

И карсель[33 - Карсе?ль – лампа.

] на одном столе, чистой бронзы.

Он постоял в углу у двери, перед столбом, который вился жгутом, столбом красного дерева, который загибался кверху крючком и этим крючком держал висящий фонарь с расписными стеклами.

Все было неудавшаяся Азия, разорение и обман.

Не хватало, чтобы стены и потолок были оклеены разноцветными зеркальными кусочками, как в Персии. Так было бы пестрее.

Это был его дом, его Heim[34 - Домашний очаг (нем.).