Изнанка

Флора была и похожа, и не похожа на мать. Тоненькая и невысокая, она все же выглядела крепкой и выносливой. Ей передалась акварельная прелесть Капли, но Фло будто нарисовали менее разбавленными красками: темно-серые глаза, волосы цвета поджаренной хлебной корочки, русые, а не соломенные брови и ресницы.

Утром Капля уводила девочку в детский сад, по вечерам приводила и легко оставляла ее дома одну, если шла на тусовку. Фло почти никогда не капризничала, ничего не просила, безропотно вставала по утрам и послушно ложилась в постель.

Иногда Андрею казалось, что девочка боится матери, хотя при нем Капля ни разу дочь не ударила и даже не повысила на нее голос.

Спрашивать о чем-либо Каплю было бесполезно. Как-то само повелось, что они не рассказывали о себе и вообще мало разговаривали. Обменивались скупыми оценками очередного показа: тебе как, фигня, и мне (о каждой новой коллекции известных модных домов отзывались примерно так же, и это единодушное высокомерие, это созвучное презрение аутсайдеров к чемпионам объединяло их больше, чем что-либо другое).

Могли поручить друг другу сделать мелкие покупки. Иногда Капля просила Андрея накормить Фло или уложить ее спать. Но ела девочка мало и быстро, а «уложить спать» значило лишь включить свет в ванной, а позже – выключить в детской.

Фло была – и ее почти не было. Ее незаметность, бесконфликтность и на удивление крепкое здоровье не докучали, не расстраивали, не были помехой удобной и размеренной жизни.

Тем неожиданней оказалась истерика, которую Фло устроила года через полтора после их с Андреем знакомства.

Конец мая выдался холодным и пасмурным. Капля, которая обычно болела редко и стремительно (факельно взлетающая температура, лающий кашель, слабость, но всего на три-четыре дня, а после – лишь бледность и усталость, как после затянувшегося визита незваных гостей), в этот раз уже неделю лежала в постели, измученная упрямым вирусом.

Андрей забрал Фло из детского сада, по пути заглянув в аптеку, и, намешав в литровой банке морса для Капли, засел на кухне, придумывая платье для очередной заказчицы.

Звук, который раздался из большой комнаты, был не похож на детский крик. Он, казалось, не мог исходить из человека, а больше всего напоминал скрип застывших петель на тяжелой, давно забытой двери.

Когда Андрей вбежал в комнату, Фло уже не кричала, а только хрипло дышала и молотила руками по краю дивана, который от ударов ватно ухал и изредка взвизгивал пружинами.