О чем поет сердце. Важные решения, неслучайные встречи и музыкальная шкатулка, которая спасла три жизни

Мальчик во все глаза смотрел, как вдруг ни с того ни с сего отдельные, хаотичные мазки превращаются в картину, что-то уходит назад, что-то становится впереди. Картина оживает, углубляется, словно фантастический сад, вдруг ставший объемным.

Антон бросал взгляд то на склон, то на Андрея Петровича. Он все никак не мог понять, не мог увидеть, как можно разделить весь мир на мазки, на отдельные полоски, жирные шлепки масляной краски, а потом собрать все воедино, создав такую красоту, от которой немеет все внутри.

– Нравится? – Художник, ухмыляясь, повернул голову к зрителю.

– Очень нравится, Андрей Петрович.

– Хочешь попробовать?

– Нет, что вы. Только все испорчу, не умею так.

И Антон испуганно отшатнулся от протянутой ему кисти.

– А я помогу. Что ты каждый день за мной ходишь, а ни разу ничего не написал. Давай-ка, вот так, вот здесь держи. Молодец, теперь наберем краски, смелее. Вверх! Тяни вверх, как растут стебли, так и двигай рукой.

Он осторожно направлял тонкую слабую руку мальчишки, слыша, как он часто дышит, видя, как от волнения облизывает губы, чувствуя, как стучит в жилах бурлящая восторгом кровь.

– Смотри, ромашку нарисовал, – улыбнулся мужчина. – Теперь это наша с тобой картина.

– Нет, я же только чуть-чуть, – смутился Антоша.

Но Андрей Петрович уже смело написал внизу, в правом уголке, две пары инициалов: «АС» и «АВ».

Антон был по отцу Воронов. Антон Михайлович Воронов, мальчишка, что жил с родителями в одной из комнат шумной коммуналки на окраине города.

– Если продам эту картину, выручку пополам поделим, – похлопал Андрей Петрович мальчика по плечу. – Купишь себе краски, будешь писать.

Тут художник посмотрел на часы, большие, с золотой оправой и ребристым колесиком сбоку.

– Ой, Антоша! Припозднились мы с тобой, помоги-ка мне все собрать, завтра продолжим.

Антон осторожно закручивал крышечки на полупустых тюбиках, читая названия: «Кадмий», «Кобальт», «Изумрудно зеленая», «Марс желтый».

Он все оглядывался по сторонам и искал, на что похожи цвета, не находил и еще больше поражался, как можно вот так смешать одно с другим и получить древесную кору, черно-коричневую, отливающую пепельно-серым на свету и синим в темноте, или, словно растерев в руках лепесток ириса, бросить палитру его фиолетово-голубую сущность, а потом снова слепить ее на холсте в единое целое.