Немного удачи

Если стирка была тяжким трудом, то глажка – наградой за него.

– Не думаю, что над этим стоит смеяться, – сказала Элоиза.

Розанна расправила рукав на доске.

– Я не смеюсь, но они больше говорят о Лестере, чем о Говарде, который скончался от гриппа.

– Лестер был ребенком.

– Он был старше Фрэнки.

– Об этом я и говорю, – сказала Элоиза.

Розанна прикусила губу и промолчала. То ли она сама загнала себя в угол, то ли в этом споре Элоиза одержала победу – непонятно, но с Элоизой всегда так. Даже учительница в школе как-то сказала Розанне: «Пришлось поставить ей условие: она имеет право затеять спор только двадцать раз утром и двадцать раз днем.

Иначе замедляется учебный процесс».

Розанна стала гладить спинку рубашки, а Элоиза ушла на кухню проверить хлеб. Конечно, Розанна не просто так осторожничала с Фрэнки, обращалась с ним аккуратнее, чем того хотел Уолтер, а по-своему, даже аккуратнее, чем он осознавал. Если ребенка крестили по католическому обряду и тот умирал до первого причастия, он не был обречен на вечные муки в аду, но попадал в лимб, а затем, по мнению Розанны, которая не могла представить, что с детьми Божьими может произойти нечто действительно ужасное, перемещался в рай, и все с ним было хорошо целую вечность.

Методисты тоже верили в первородный грех и крещение младенцев, но подвох в том – Розанна запомнила это, – что на церемонии мог присутствовать родитель или крестный, но не она, ведь она не крещена по протестантскому обряду, поэтому она не могла заставить себя согласиться на крещение. Таким образом, они с Уолтером оказались в тупике по поводу Фрэнки, даже не обсудив это дело.

Почему никто не упомянул об этом на свадьбе (на методистской свадьбе)? Ну, дело в том, что Розанна была упрямой и никогда особенно не увлекалась религией, просто она хотела выйти за Уолтера и вырваться из своей многолюдной семьи. Все остальное казалось ей неважным. О грехах начинаешь думать только после заключения брака, а если одна часть семьи (постоянно торчавшая рядом и навязывавшая свое мнение) верила в одно, а другая часть (тоже не оставлявшая в покое) верила в другое, приходилось делать вид, что все верования одинаково глупы, и жить с последствиями собственного легкомыслия.

Она протянула Элоизе вторую рубашку. Та спросила:

– Зачем ты испекла шесть буханок?

– Я обещала испечь три для мамы, потому что она на этой неделе сидит с тетей Розой и у нее нет времени печь хлеб самой.