Школония

Рано уходил и поздно приходил. Был бледным, неухоженным, ходил в мятой одежде, и от него неприятно пахло. Папа стал пить.

В один из дней я услышал разговор с его приятелем на кухне. Они закрыли дверь, но не до конца, и через щель я видел затылок папы и немного сонного небритого мужчину с двумя подбородками и торчащим из-под водолазки пивным животом. Было видно, что он абсолютно равнодушен к страданиям отца, который неразборчиво, в пьяном полубреду рассказывал о своей сестре. И в какой-то момент я услышал от него: «Почему она умерла? Почему люди, которые мне дороги, постоянно умирают? Сначала он, теперь она».

Я не понял значения слова «умерла».

Я стоял возле окна, наблюдая за каждой проезжающей мимо машиной в надежде, что вот-вот к нашим воротам подъедет машина тети. Я не прекращал следить за прохожими, ожидая узнать в одном из них свою тетю Олю. Так длилось две недели.

Однажды отец зашел ко мне в комнату и увидев, как я пристально вглядываюсь в окно, сказал: «Люди, которые умерли, больше никогда не возвращаются.

Умирать значит никогда не возвращаться». В тот самый момент я понял значение слова «умирать». Таков был подарок на мой день рождения. Папа вышел из комнаты, забрав мои детские мечты, похитив надежду и раскрыв глаза. И тогда, сидя у окна и обливаясь слезами, содрогаясь всем телом от душевной боли и осознавая, что тетя Оля больше никогда не зайдет в наш дворик, не улыбнется мне, не обнимет, не засмеется своим звонким голосом и не погладит меня по голове, я начал ненавидеть отца за горькую истину, преподнесенную так грубо.

Я заметил, как Настя складывает руки на коленях в нерешительности что-то сделать. Такие нежные руки. Я хотел к ним прикоснуться, но боялся. Боялся, что от этого теплого, мягкого прикосновения размякну душой, и стена, сдерживающая слезы, прорвется.

К каждому ли ребенку Настя могла так проникнуться? Или выражение сочувствия – просто часть ее работы?

Меня накрыл аромат женских духов. Такой насыщенный, что легких не хватало, чтобы вместить все его нотки.

Тонкие пальцы приятно перебирали волосы, они легли на мой затылок и привлекли к плечу.

Я обнял ее в ответ. Положил руки на ее неширокую спину, но рука скользнула вниз по шелковому пиджаку и опустилась на тонкую талию.

Образ строгой женщины растворялся, как и я в ее объятиях, в тепле ее хрупкого тела. И тогда я ощутил то, чего раньше не испытывал, но так желал испытать – материнскую ласку.