Как я был Анной

Голос похож на еду. Когда долго постишься, от голода мир запретных запахов раскрывается, и ты чуешь то, чего раньше никогда не чуял. Когда в горле долго не было голоса, всякое слово обретает вкус, и вкус этот тем ярче, чем дольше его не было. Жить в молчании поначалу неловко, словно твою правую руку привязали к спине, но вскоре молчание принимает тебя, и ты будто бы плывёшь по тёплому морю. Ещё от долгого применения молчание проникает под кожу. Приучив к молчанию губы и горло, ты приучаешь к нему и душу. Вдруг она перестаёт болтать и слушать, а начинает как бы видеть.

Это зрение раскрашивает мир доселе неведомыми красками, отказываться от которых в угоду болтовне просто жалко. Поэтому я и не отказывался. Я лелеял свою внутреннюю тишину, как мать нерождённого младенца.

Григорий: При чём тут Костя?

Михаил: Он глухонемой, однако пришёл к Богу.

Василий: Глухонемой – не собака.

Михаил: Да, не собака, но близко к ней.

Григорий: Ты его сейчас оскорбил.

Михаил: Вот! В том-то всё и дело.

Оскорбил ли я его, если он не слышал оскорбления?

Василий: Получается, оскорбление не достигло адресата, никто не оскорбился, значит, оскорбления не было.

Михаил: Теперь экстраполируем эту логику на девочку-собаку. Она никогда не была человеком, стало быть, она не страдает от того, что она собака, как Костя не страдает от оскорбления, которое не способен услышать. А про Божью искру я сказать ничего не могу, как и никто не может, ибо никто не знает, вдруг она разгорится в ней завтра, или через год, или затеплилась уже.

Что же касается арминианства или кальвинизма, то мы забыли о проклятье до четвёртого колена, когда люди сами обрекают своих потомков на горести, а Бог и диавол лишь сертифицируют это решение. Вдруг девочка несёт на себе печать родового проклятия, что тогда?

Григорий: Я не согласен с самого начала. Даже не услышанное оскорбление остается оскорблением, потому что мы ходим не перед людьми, а перед Богом. Грех тут в личной чёрствости, из которой произрастает оскорбление.

Ты согрешил против любви. Я бы на твоём месте попросил у Кости прощения.

Михаил: Ты настаиваешь на путешествии в Архангельск?

Григорий: Я бы поехал.

Василий: Не знаю. Денег нет. Да и далеко.

Михаил: Про хождение перед Богом я согласен.

Михаил присел возле меня на корточки.

Михаил: Костя, прости меня.

Я откашлялся и сказал:

– Прощаю. Едем в Архангельск?

Михаил упал на пятую точку. Григорий вскрикнул. Василий окаменел.