Смерть Отморозка

Он видел вокруг не социалистическое изобилие, о котором вещали по телевизору, а грязные улицы, ободранные пятиэтажки, заводские заборы с колючей проволокой, длинные очереди за продуктами, дефицит товаров первой необходимости, нужду, повальное пьянство, растущее озлобление. В подворотнях наглела шпана, готовая напасть, избить, ограбить. Лица людей не светились улыбками, они были неприветливы и угрюмы.

При этом он знал, как живет партийная номенклатура, чьих детей, учившихся вместе с ним, привозили в школу на государственных «волгах»; он бывал в их многокомнатных квартирах, обставленных дорогой импортной мебелью, видел забитые деликатесами холодильники.

Порой ему казалось, что никто, кроме его матери, уже давно не верит официальной пропаганде, никто не желает бескорыстно трудиться на благо общества и уж тем более умирать за благо человечества. Каждый норовил урвать, обмануть, пролезть вперед. И он презирал за это окружающих.

* * *

До Броз-сюр-Тарна было около сорока километров. По дороге Норов вернулся к утреннему разговору.

–С нашим русским бесчувствием я, пожалуй, погорячился, – признал он.– Виноват. Конечно, мы способны на самое высокое самопожертвование. И великодушия в лучших наших представителях много, другое дело, что мало их, этих лучших представителей. Возьми хотя бы девятнадцатый век: сколько примеров благородства! Одни декабристы и их жены чего стоят! Да и в двадцатом мы не только ужасы творили. В Отечественную себя не жалели… Но вот что касается наших великих писателей, которыми ты меня попрекнула, то, нисколько не умаляя их значения, замечу, что правды в их сочинениях могло бы быть и побольше.

–Что ты имеешь в виду?

–Да возьми хоть пушкинскую «Полтаву». Ведь не было никакого славного боя! Горстка измученных шведов, уставших после долгих переходов, встретилась со свежей русской армией, которая в десять раз превосходила ее численно, и наши в упор расстреляли ее из пушек.

–Но Пушкин не писал историю, он писал поэму!

–Да, да, понимаю, поэтический вымысел, «Тьмы низких истин мне дороже Нас возвышающий обман».

Только почему-то поэтический вымысел у наших лучших писателей всегда принимает характер национального хвастовства. Причем, начиная с наших первых летописей. Вечно мы тщимся доказать свое превосходство над другими народами, что, принимая во внимание нашу вековую отсталость от Европы, и глупо, и пошло. Пусть Пушкин не писал историю, но Толстой писал именно историю! Во всяком случае, на это претендовал.