Кофейня в сердце Парижа

Смыть с моей чашки следы от помады. Собрать мое нижнее белье и наш ночной разговор, мое откровение – и вынести утром во двор. Куда выносят ненужные вещи. Если тебе и придется лечь в эту постель в полном беспамятстве, с мыслями, в которых нет места для меня, и где остался всего лишь прочерк. То я бы не хотела быть для тебя дурным, неловким воспоминанием, от которого хотелось бы отказаться, лишь бы не испытывать чувства стыда. Я еще никому до тебя не открывалась! Я еще никого не впускала ночью, ты ведь знаешь, что при свете дня люди зачастую лгут.

Скрывают то, что и так при освещении видно. Я не знаю, кто ты, но ты ведь знаешь теперь, кто я. Ты открыл мои губы ночью, когда их привыкли закрывать, а значит, ты подобрал нужный ключ. Но я тебя хочу предостеречь! Тебе не удастся открыть им другую женщину… Ты тот мужчина, о котором я буду вспоминать теперь каждый день. Как сильного человека, которому я однажды открылась. А открыть себя – это есть не что иное, как проявить свою слабость…

Она снова замолчала.

– Проявление слабости при виде сильного – это естественно.

Это природа. Мне кажется, ты не тот, кто мог бы этим воспользоваться. Я смотрю в твои глаза и не вижу ничего, кроме себя самой. Рядом с тобой я расцветаю как женщина, я любуюсь собой. Своим телом. Мне нравится слушать свой голос, мне он кажется таким красивым. Редко так, когда смотришь на человека – а видишь в нем свою прелесть, зачастую случается наоборот. Ты не съедаешь меня, не выпиваешь до дна, не относишься ко мне, как к приобретенной вещи. Ты даешь мне право говорить, сбрасывать с себя все оковы, раскрываться, ты не надеваешь на меня кандалы. Лишь бы спрятать меня подальше от чужих, скверных глаз. Лишь бы я в твоих глазах не оказалась такой, какую ты до дрожи боишься представить. Неверной тем священным рукам, которыми ты меня гладишь. Ты даешь мне право жить. Ты не ломаешь мне крылья, лишь бы я не улетела слишком далеко от тебя, лишь бы я не летала с другими птицами. Ты не срываешь с меня мою красоту, ведь следом калечится и душа, а для женщины – это все. Ты не ставишь на меня клеймо запрета, как на какую-то прокаженную, неприкасаемую – пряча в своей спальне, на кухне, в себе, лишая права выйти в свет. Лишь бы никто на свете другой не заявил на меня свое право! Я чувствую себя рядом с тобой свободной, а потому мне не хочется никуда улетать.

То, что она говорила, было для меня открытием. Ее откровение – это, скорее, не утверждение конкретного факта. А лишь просьба о том, чтобы так было.