Под сенью сакуры

Когда молодые приступили к троекратному обмену чарками сакэ, в дощатую дверь их ветхой лачуги полетели камешки – подобный обычай существует повсюду и объясняется не чем иным, как завистью к счастливым жениху и невесте. С наступлением ночи, когда шум поутих, новобрачные улеглись в постель и сдвинули изголовья. Тут женщина как-то само собой забыла прежнего мужа и отдала свое сердце Мокубэю.

Утомившись за вечер, все в доме крепко спали, когда из дальних краев нежданно-негаданно воротился Кюроку. Войдя в дверь без спросу, как и пристало хозяину, он прямиком направился в спальню к жене, по которой сильно стосковался за время разлуки.

Сквозь оконце, выходящее на юг, уже пробивались солнечные лучи, и небрежно рассыпавшиеся по изголовью волосы показались Кюроку еще прекрасней, чем прежде. «Краше моей жены нет женщины в нашем селении», – с гордостью подумал он и пристроился в постели рядышком с нею. Женщина тотчас же проснулась и, вскрикнув от неожиданности, залилась слезами. Вслед за тем из-под одеяла показалась голова оторопевшего Мокубэя.

– Как это понимать? – произнес Кюроку, закипая гневом.

Женщина стала объяснять, отчего да почему так произошло, но Кюроку не пожелал слушать никаких оправданий. Вот что значит злая судьба! Самым обидным для него было то, что из всех мужчин его жена выбрала именно Мокубэя, с которым они давно уже враждовали! В тот же миг в душе Кюроку созрело решение, но прежде, чем его осуществить, он рассказал жене о мытарствах, которые ему пришлось претерпеть, пока его лодку носило по бушующему морю.

После этого он взял нож, убил сначала жену, потом Мокубэя, а напоследок себя самого. Для жителя захолустного рыбацкого поселка это был поистине удивительный поступок!

Чудесные звуки барабанчика, завлекшие странника

Как ни хотелось Бандзану подольше остаться в Киёмигата[71 - Киёмигата – название части морского побережья в нынешней префектуре Сидзуока.], с первыми рассветными ударами колокола он пробудился ото сна, покинул свой ночлег и снова отправился в путь.

Холодный ветер раскачивал сосны на мысу Ми-хо. Слева от бухты Таго высился мрачный горный перевал Сатта, откуда доносились унылые крики обезьян. С побережья вспорхнула стая чаек, и от этого окрестный вид сделался еще более печальным. Над котлами, в которых выпаривали соль, поднимался легкий дымок. Белые облака окутали Фудзи, и давнее намерение Бандзана посвятить этой знаменитой горе какие-нибудь шутейные стихи так и осталось втуне.