Телефонная будка на краю земли

Юи вспомнила, как ее дочка лежала на футоне, в пижаме, по-детски сложив ручки на животе, слушала и то и дело повторяла: «А что потом, мам? А потом?» Юи читала ей вслух, и на этом эпизоде девочка всегда восклицала: «Бедняжка!»

Ее личико становилось таким серьезным: она искренне переживала за живое существо. За ту самую рыбу со вспоротым брюхом, из которого суждено было родиться счастью королевы или короля.

Когда они остались одни, Юи снова вышла в сад. Она коротко попрощалась со смотрителем и ждала Фудзиту-сана, стоя на осеннем ветру.

Он вышел, и они отправились в ресторан есть оранжевую икру морских ежей, суп мисо, рис с вкуснейшей домашней приправой фурикакэ и рассказывать друг другу истории своих жизней. Облака на горизонте как будто растворились, ветер унес их.

Вторая половина дня выдалась ясная, и вечер тоже. Юи захотелось познакомиться с дочкой Фудзиты-сана, посмотреть ей в глаза, сказать, что ей очень повезло и что мало кто из детей может похвастаться, что его любят так сильно.

Впрочем, даже если бы они и встретились, Юи не стала бы этого говорить. Потому что знала, что самую сильную любовь всегда видно без слов.

А еще она обнаружила, что имя Фудзиты-сана – Такэси, и ей очень понравилось это сочетание звуков. С того дня, вспоминая о нем, она всегда называла его по имени. Они тепло попрощались, и никому из них и в голову не пришло, что для первого дня знакомства они сошлись слишком близко. Оба чувствовали, что нашли друг друга, как две вещи, которые случайно сплелись друг с другом на дне сумки, полной самых разных вещей.

В тот вечер Юи возвращалась в Токио по пустой дороге. Она добралась до Китидзёдзи и Митаки уже поздней ночью, проехала светящуюся вывеску круглосуточного магазина комбини, вишневые деревья бульвара в Мусасино, дом престарелых, спортивную площадку. Все вокруг спало, как будто город заколдовали.

В первый раз за два года, взглянув в зеркало заднего вида, где Юи всякий раз надеялась увидеть спящую в автокресле дочку, она подумала, что можно спеть ей колыбельную.

Что можно посмотреть налево, на соседнее сиденье, где обычно сидела ее мать, и рассказать ей о необыкновенной магии этого подходившего к концу дня. В первый раз со дня цунами она позволила себе усомниться в том, во что твердо верила все это время: в том, что мир разрезан надвое – мир живых и мир мертвых.

«Ведь в разговорах с теми, кого больше нет рядом, – подумала она, – нет ничего плохого».