Письмо в бесконечность

Воссоединение с мужем вновь резко изменило ее жизнь. К ней возвратилась ее душа, душа поэта. Она вновь почувствовала себя свободной.

К тому времени в Москве вышла вторым изданием книга Цветаевой «Версты» со стихами 17-20-го годов. Эта книга попала в руки Борису Пастернаку. В тот же день он отправил в Берлин свою книгу «Сестра моя – жизнь» с дарственной надписью.

И началась великая эпистолярная дружба между двумя замечательными русскими поэтами, не имеющая аналогов…

«Пастернак и Маяковский, – пишет она.

 – Нет, Пастернак страшней. Одним его „Послесловием“ с головой покрыты все 150 миллионов Маяковского».

Это ей принадлежит гениальный портрет Пастернака: он похож сразу на араба и на его коня…

Обстоятельства сложились так, что надо было все-таки переезжать в Чехию. В Праге учился Сергей Эфрон, учился, получая стипендию, что было немаловажно.

Однако жизнь складывалась довольно беспорядочно. Переезд из одной деревни в другую, смена одних первобытных условий на другие – таковы три с лишним года в Чехии.

И все же Марина остается на виду русской эмигрантской литературной жизни. Она активно печатается в берлинских, рижских, пражских, парижских издательствах. Когда в Берлине вышла поэма «Царь-девица», тут же появились благожелательные отклики.

В пражском издательстве «Пламя» в 1924 году вышла ее «лютая» поэма «Молодец» – на сюжет сказки Афанасьева «Упырь». В ней – задатки будущих замечательных произведений: «Поэмы Конца», «Крысолова», трагедии «Тезей» («Ариадна»), «Федра».

Жизнь в тихой Чехии была обманчива. Да, по-прежнему Цветаева жила творчеством, много писала – и стихов, и писем, – но уже наметился в ее душе надрыв.

«Я сейчас на резком повороте жизни… – пишет она издателю Бахраху. – Воздух, которым я дышу, – воздух трагедии… У меня сейчас определенное чувство кануна – или конца… Я ни в одну форму не умещаюсь – даже в наипросторнейшую своих стихов! Не могу жить. Все не как у людей…»

Все сошлось. Муж, отношения с которым всегда были особые, дочь – взрослеющая и все меньше ее понимающая, литературная жизнь – далекая и недоступная, нищета, боль и… роковая страсть.

Константин Болеславович Родзевич. Антипод Сергея Эфрона, хотя внешне во многом и повторивший его путь: из добровольцев – в эмиграцию.

Все многочисленные «романы» Марины до той поры были, как правило, не только платонические, но и… нафантазированные, литературные.

А здесь, впервые, – такое земное чувство.