Мудрость бытия

Это четверостишие часто переводили на русский язык, однако без символических намеков, как реалистический эпизод, и тому есть две причины. Одна из них – сопровождающая это рубаи легенда, пересказанная, в частности, А. Болотниковым[23 - Болотников А. Омар Хайям / Стих. пер. Л. Некоры // Восток. М.; Л., 1935. Вып. 2.] так:

«…Резкий порыв ветра задул свечу и опрокинул кувшин с вином, неосторожно поставленный на край террасы. Вино погибло. Рассердившийся философ не замедлил пустить ядовитую стрелу по адресу Всевышнего:

Кувшин с вином душистым мне ты разбил, Господь!

Дверь радости и счастья мне ты закрыл, Господь!

Ты по земле, о Боже, разлил мое вино…

Карай меня! Но пьяным не ты ли был, Господь?

Произнеся это богохульство, Хайям увидел в зеркале, что его лицо почернело, как уголь.

То было наказание небес. Но поэт тут же составил следующее, не более лестное по отношению к Богу, четверостишие:

Но кто же из живущих мог не грешить, скажи?

А если был безгрешный, как мог он жить, скажи?

Я сделал зло, за это ты злом же мне воздал,

И разницу меж нами кто б мог открыть, скажи?»

Естественно, переводчику трудно избавиться от гипноза этой фантастической, но очень зримой сцены.

Вторая причина – в том, что Хайям часто прячет суть под обыденным смыслом идиом и ходульных выражений. Нужно обращаться к первоисходным значениям слов. Например, Хайям пишет о людях, через века взошедших травой, и звучит у него избитый оборот, привычно переводимый так: «Зачем топчешь траву?» Однако поэтический ход автора станет понятен, только если переводить дословно, извлекая из идиомы суть, которую даже не каждый персидский читатель заметит: «Над головой травы зачем заносишь ногу?!»

Так и здесь.

«Да будь я проклят, может, Ты пьян, о Господи?!» – таков подстрочный перевод последней строки с привлечением русского эквивалента для звучащего в оригинале проклятия. Но дословно-то оно таково: «Земля у меня во рту!» Как у покойника!.. Это настораживает и заставляет всмотреться пристальней. Вино – алое. Как кровь. Пролито – на землю. И даже такая незначительная деталь начинает работать: не «кувшин с вином», а «кувшин винный мой Ты разбил». И становится ясно, что Хайям негодует на Бога за будущее убийство свое (описанное как уже случившееся), а не за такую мелочь, как кувшин вина.