Имя вам Номер четыре

Они могут разжечь жаркий костер в душе, заставляя потрескивать каждую струнку души, подобно тому, как трещат дрова в печи. Они могут стать спокои?нои? поверхностью воды, отражающеи? тебя самого. В глубины этих вод ты будешь нырять каждыи? раз, когда захочешь бежать от всех остальных людеи?. Это будет и ночное небо, усыпанное далекими светилами, которые остается только созерцать. И летнии? дождь, приносящии? взрыв положительных эмоции?. И стихии, которые могут предстать во всеи? своеи? сокрушительнои? силе, оставляя после себя лишь безмолвие и разбитость… Встретив свою стихию, уже не захочешь кричать об этом.

Когда в шумнои? компании или в гостях придет сообщение, которое создаст вокруг тебя совсем другую атмосферу, то это знак – ты в самом центре чьей-то стихии.

Сафия чувствовала, что все вокруг уходит на второй план, как в объективе умелого фотографа, и в центре событий остается только общение с Эдуардом – его чувство юмора, сообщения, присылаемые по одной фразе или вовсе по одному слову, умение слушать и направить – не было сомнений, он обладал притягательностью.

За один вечер они обсудили историю родных земель. Прошлись по временам мухаджирства – переселения чеченцев в Турцию – двинулись к следующей исторической трагедии – депортации вайнахов в далекие и безжизненные пустыни Казахстана, – оттуда оказалось рукой подать к двум чеченским войнам. Впервые Сафии попался человек, который знал больше нее самой: Эдуард, подобно дедушке, – уходил в кладовку и выходил с очередной раритетной вещью, которая таила в себе колорит и историю прошедших времен.

В манере присваивать почти каждому историческому событию тон личных переживаний он делился рассказами, а Сафия молча внимала и пропускала через себя. Далеко за полночь, когда очередь дошла до последнего десятилетия истории чеченского народа, обошлись личными историями: не было необходимости обращаться к другим очевидцам событий и к историкам – рана была живой и едва ли перестала кровоточить.

– В первую чеченскую войну отец остался дома: мать и тетки не смогли уговорить его покинуть родной дом, – вспоминал Эдуард. – Человек, не чуравшийся никаких трудностей и сроднившийся с землей – какую бы должность он ни занимал, огородничество и домашний скот занимали прочное и важное место в нашей жизни – он посчитал дезертирством побег от войны. Даже если никогда не держал оружия в руках. И, кстати, такие были сплошь и рядом.