Новые Дебри

Глен читал краткую лекцию о переездах ради выздоровления – когда-то распространенных, но с тех пор полностью забытых. О санаториях, о том, как люди спешили в далекие края, чтобы поправиться. Подышать свежим воздухом. Обрести здоровье вдали от мест, обременивших их болезнью. «Да это-то здесь при чем?» – отмахнулась она, прислушиваясь к звукам из комнаты Агнес. Они с Гленом в то время еще не были женаты, хотя и знали, что поженятся. В Агнес он уже влюбился. И когда стал подробно излагать суть исследований и своей идеи, Беа откликнулась: «Похоже на безумие».

«Оно самое, – согласился он. – Но, если мы останемся, она умрет». И это прозвучало так категорически, так однозначно, что Беа ощутила сказанное как пощечину. Они уставились друг на друга, не говоря ни слова. Ей казалось, что прошло несколько часов. Хорошо бы в голове у нее вертелись другие мысли. Вроде «ну вот, даже думать не надо – само собой, так мы и сделаем». Или «все что угодно». Но на самом деле она думала: «Значит, придется нам рисковать своей жизнью, только чтобы спасти ее? А это обязательно или у меня есть выбор?» Она взглянула на Глена и увидела на его лице то самое решительное выражение. То самое «другого выхода нет». И поймала себя на том, что ее взгляд стал растерянным, бегающим. Она думала о том, с каким нетерпением ждала, когда они втроем будут жить одной семьей здесь, в этой уютной квартире. Думала о проектах, очередность которых уже выстроила, и о том, что теперь не сможет выполнить их. О крупных контрактах, которые образовались после того разворота в журнале. О карьерном сдвиге. Думала о своей матери и о том, что ее придется оставить. Если они решатся, Беа заранее знала, что мать на такое не пойдет. А она все еще нуждалась в матери. Разве нет? Неужели ее потребности уже ничего не значат? Беа передернуло от собственной черствости. Она ударила себя сбоку по голове, чтобы растрясти в себе гуманизм. Думать в первую очередь о дочери. И не замечала, что продолжает бить и бить себя, пока Глен не схватил ее за запястье и не прижал ее руку к телу, не обнял ее; только тогда она ощутила на лице горькие слезы. Всхлипы она глушила, уткнувшись в его плечо. «Это и есть материнство?» – думала она яростно и несчастно, пытаясь отпустить саму себя, чтобы освободить руки для Агнес.

Песчаные смерчи на плайе теперь поднимались выше и плясали дольше и ближе к тому месту, где сидела Беа. В воздухе пахло пылью.