Кумач надорванный. Книга 2. Становление.

 – Одна живу, дочь воспитываю школьницу!

– Вы вон у них, у торгашей поинтересуйтесь, – крючковатым пальцем указывал в направлении магазина пенсионер в очках. – Как им не совестно обдирать народ? Рубашку же последнюю с нас срывают…

– Что делают-то с нами г-гадюки-правители?! – хрипела морщинистая старуха с волосящейся родинкой на щеке. – До чего доводят?!

Смешавшийся корреспондент вжал в плечи голову, не зная, как быть. Он страшился, что его примутся бить.

– Правду, наконец, покажите! Телевидение, называется… Сколько можно дурить людей?

По вечерним новостным выпускам сюжет о прокатившихся по городу стихийных выступлениях действительно пустили, но снятое подали в ином ключе: общий план толпы не показали, телезрители не могли представить её численности.

Мелькнули крупные кадры с дряблыми старческими лицами, убого одетыми людьми. Затем, словно для контраста, на экранах появились снятые в другом месте коммерческие ларьки, изобильные витрины, упитанные молодцы, девицы в дублёнках.

– Приобщение жителей Ростиславля к рыночным отношениям, как и следовало ожидать, не проходит гладко, – вещал за кадром самоуверенный голос.

 – Пока старшее поколение возмущается ростом цен и требует призвать спекулянтов к ответу, современно ориентированная молодёжь быстро осваивает навыки ведения частного хозяйства. Меняющаяся на глазах жизнь предъявляет населению жёсткие требования. Не соответствовать им – не соответствовать духу времени. Чем скорее наше общество осознает эту простую истину, тем больше у него шансов стать, наконец, богатым, процветающим и по-настоящему свободным.

Такой репортаж лишь растравил в бедствующих злобу. Изливаться она стала на всякого, кто запомнился людям как демократический агитатор или активист. Досталось и Павлу Федосеевичу, отцу Валерьяна.

Вечером на автобусной остановке к нему прицепился нетрезвый, в облезлой ушанке тип:

– Слышь, а ты ведь депутата нашего Винера помощник? Так? – приглядевшись к Павлу Федосеевичу, спросил он вдруг с неприязнью.

Тараща хмельные глаза, он бесцеремонно дёрнул Павла Федосеевича за пуговицу пальто.

– Так?!

Павел Федосеевич отпрянул, вырываясь, прижал к груди портфель.

– Вы, собственно, кто?

Тип ощерил заросший рот.

– Я, собственно, голосовал за него два года назад. И тебя хорошо запомнил. Ты на нашу рембазу агитировать за него приезжал.

– Да, агитировал, – Павел Федосеевич напряжённо поджал губы.

– Агитировал он… – тип в ушанке сплюнул и приблизился к нему вплотную.