Корабль Тесея

«Если у нее изящное белое тело царицы, благородной дамы, – рассуждал я, – то я буду накачанным, как евнух-раб». А потому после работы я сутками пропадал в спортзале, тратя все время на развитие тела.

Что я о ней знал? То, что она училась в «кульке» где-то в Сибири, затем перевелась в магистратуру университета в Питере. Получила диплом искусствоведа и музейного работника, попутно какой-то грант, может быть, лицензию, и устроилась работать экскурсоводом в питерское экскурсионное бюро. Позже, чтобы иметь возможность писать диссертацию, в отдел первобытной культуры Эрмитажа младшим научным сотрудником.

Попутно Мелисса нашла себе научного руководителя, связанного с Эрмитажем и историческим факультетом, поступила в аспирантуру Института истории.

Она была очень сильно увлечена Древним Востоком. Бредила им по ночам, писала статьи о Древнем Египте, готовила доклады для выступлений на конференциях и в каких-то там египетских обществах. Она утверждала, что есть люди, выкачивающие нашу энергию. Что все люди связаны между собой энергетическими ниточками.

Живые и мертвые тоже связаны. Бред, конечно, но интересно.

Я стал читать все научные сборники о Египте, которые были в доме. Я хотел говорить с ней на равных. Тогда же я узнал о своих двойниках Ка и Ба. Оказывается, у каждого из нас есть двойник. Ба или Ка. Когда-то она мне рассказала об этом.

– Бяка! – глумился я. – Бяка твоя египтология!

8

А еще она частенько говорила, что она Хатшепсут или, может быть, Нефертити, что она когда-то была женой фараона.

А сейчас она реинкарнация единственной женщины-фараона Хатшепсут или Нефертити, считай богини. Что ей часто снятся подтверждающие это сны. Очень странная девушка. Все ее слова я воспринимал за бред. Да и ее саму поначалу воспринимал как некое наваждение, мираж. Точнее, недоразумение, загадку, ребус, который интересно было бы разгадать, выхватить из потока предсуществования, расшифровать как некое послание, заполнить как сканворд, а потом положить на полку к прочим прочитанным и понятым книгам.

Позже я проследил путь нашего сближения, вычислил, что связало, спутало нас по рукам и ногам. Этот путь тянется по всем струнным, от виолончели в театре до арфы уличных музыкантов, он тянется серебряными нитями дождя, под который мы попали и который закутал нас в тонкий кокон уличной нежности, он соединил нас длиннотами итальянской паутинки, которую мы, проголодавшись, проглатывали в нашем любимом кафе «Голодная пасть и сытная паста».