И переполнилась чаша

– Коли ты на меня не злишься, давай, что ли, выпьем по стаканчику, – сказал Шарль, побледневший, несмотря на загар, и сильно расстроенный. – Выпьешь со мной?

– Ну разумеется, – отвечал Жером.

Шарль возвратился так же мгновенно, как исчез. Он потрясал бутылкой молодого сухого вина с привкусом фруктов и гальки, показавшегося изысканным Жерому и еще в большей степени Шарлю, одним духом опорожнившему два, а то и три стакана: дело в том, что Шарль благородно дождался прощения, прежде чем прибегнуть к сему бодрящему душу средству, не пошел тайком на кухню в поисках легкого утешения, и эта робкая щепетильность в мелочах, в деталях, которую Жером всегда искал в других (ровным счетом ничего не требуя по вопросам, которые интересовали его всерьез), тронула его.

Он ежеминутно обнаруживал в Шарле что-то от того немного угловатого юноши, симпатичного и открытого, волокиты и рыцаря, задиристого и мягкого, ленивого, но деятельного и отчаянно храброго, который некогда был его другом. Из него бы вышел отличный кадр, не будь он так привязан к своей кожевенной фабрике и жалкому Петенишке. Впрочем, коль у него самого ума не хватило, Жером подумает за него. Он рассмеялся своим мыслям.

– Почему ты смеешься? – строго спросил Шарль. – Как ты можешь смеяться, когда она плачет!

– Кто? – переспросил Жером.

– Алиса!

– Да что ты, она давно уже перестала! Это она так, от нервов, от усталости: видишь ли, жить в Париже непросто, у нее нелегкая жизнь.

– Но почему? Что я мог такого сказать, что она заплакала? Я хочу уберечь ее от этого, старик, я не хочу, чтоб вместо отдыха у меня в доме она плакала – это невозможно! Какое именно слово на нее так подействовало? Может, «пум-пум-пум-пум»?

«Пум-пум-пум-пум» получилось у него неплохо, но уже не с тем вдохновением, как давеча; теперь оно изображало не чеканный шаг марширующего отряда, а тяжелую, скорбную поступь умирающего слона.

– Да нет, дело не в «пум-пум-пум», – возразил Жером. – Впрочем, ты прав: это из-за «пум-пум-пум».

Я должен тебе кое-что объяснить, Шарль. Видишь ли, мужа Алисы звали Герхард Файат, он был известнейшим австрийским хирургом, лучшим хирургом Вены…

– Ну а потом? Он умер? Что с ним случилось?

– Нет, – сухо ответил Жером. – Он не умер. Хотя должен был бы по нынешним временам! Нет, он в Америке. Он был… он еврей.

– Ах да, – протянул Шарль. – Да, верно: я слыхал, что в Австрии немцы вели себя довольно-таки гадко.