Идиот

Ты вынужден прибегать к – mis уже в силу своей человеческой природы, в силу того, что ты существуешь во взаимосвязи с другими людьми.

* * *

На День благодарения я ездила к отцу в Нью-Орлеан. Наши отношения теперь стали проще и мягче, чем в прошлые годы. Отчасти я объясняла это тем, что приехала из Бостона, а не из дома матери.

Моя мачеха – тоже турчанка, но чрезвычайно легко приспосабливающаяся к любой среде, – приготовила индутрицу. Мой пятилетний единокровный брат еще не отошел от Хэллоуина.

Ни о чем другом говорить он не мог.

– А что если когда тебе скажут «сласти или страсти», ты выберешь страсти, а весь твой дом превратится в воздушный шар и улетит? – спросил он. Мы все задумались.

– Ну что ж, – в итоге сказал отец. – Тогда, полагаю, тебе придется пополнить ряды бездомных.

* * *

Когда я вернулась в Бостон, шел снег. У меня не было ни шапки, ни перчаток. Прошлой зимой я носила перчатки. Куда они делись – неведомо. Но помню, что позапрошлой зимой я носила другие.

На вокзале люди пили кофе и читали газеты. Мне было радостно видеть, что жизнь течет – настоящая жизнь, когда люди работают, не спят, хотят закончить свои дела, ведь именно в этом – смысл кофе. У Пастернака есть стих с похожим настроением: «Не спи, не спи, художник». По-русски он звучит лучше, чем английский перевод «Don’t sleep, don’t sleep artist», поскольку в русском «художник» – три слога, это амфибрахий, как в слове «спагетти» или «аппендикс». «Don’t sleep, don’t sleep, горилла», – звучало в голове, пока я спускалась на эскалаторе в метро.

В это мое возвращение в Бостон город с его специфической атмосферой меня как-то особенно взволновал. По дороге в Кембридж я мысленно переставляла и компоновала названия станций.

Элиот, Холиок, Копли-Сквер,

Симфони, Уоллэстон, Хусак-Пир,

Марблхед, Мэверик, Фенуэй-Парк,

Хэймаркет, Маттапан, Кодмэн-Ярд,

Уандерленд, Провиденс, Бикон-Хилл,

Уотертаун, Резева, Мистик-Молл.

Площадь Гарвард-сквер выглядела по-новому и в то же время знакомо.

Мне пришла мысль, что по этой площади сразу видно: конфигурация ее домов и прилегающих улиц кажется хорошо известной и исполненной особого смысла не только мне, но и множеству других людей.

Когда я подошла к общаге, оттуда кого-то выносили на носилках. Этот кто-то оказался Ханной.

– Привет, Селин! – помахала она мне. – Ну разве не смешно?

– Пожалуйста, лежите, – сказал санитар.