Давай с тобой поговорим. Публицистика

]

    Георгий Иванов

Какую боль испытываешь, читая «Посмертный дневник»[6 - Тексты, не вошедшие в книгу (1943–1958. Стихи), печатаются по изданию: Георгий Иванов. Собрание сочинений. Wiirzburg: Jai-Verlag, 1975.] (1958) русского поэта Георгия Иванова (1894–1958). Этот цикл был написан в доме престарелых на юге Франции. Там вместе со своей женой Ириной Одоевцевой (1895–1990) Георгий Иванов провел последние, самые тяжкие годы эмиграции.

Его последние стихи написаны в августе 1958 года.

Расставание с этим миром встретил поэт в конце душного лета – душный август стал для него временем страданий и прощания с жизнью, прощанием с поэзией.

Творчество Георгия Иванова бесконечно близко и вызывает глубинное сопереживание. Но есть в нем какая-то недосказанность, недоговорённость, что-то долго скрываемое в самой его лирической глубине.

Словно в руинах лежит художественный мир поэта, а гармонические ноты в итоге непременно срываются в трагический, а иногда в иронический диссонанс… Но, несмотря на всё, стихотворения Георгия Иванова дышат редким упоением красотой и любовью этого трагического, несправедливого, мучительного – потерянного мира.

Кажется, что перед своим уходом поэт словно сорвал пепельный покров, которым всегда будто припорашивал свой стих. И на пороге прощания раскрыл самые тайные, самые чистые родники своей любви и надежды:

I

Александр Сергеевич, я о вас скучаю.

С вами посидеть бы, с вами б выпить чаю.

Вы бы говорили, я б, развесив уши,

Слушал бы да слушал.

Вы мне всё роднее, вы мне всё дороже.

Александр Сергеевич, вам пришлось ведь тоже

Захлебнуться горем, злиться, презирать,

Вам пришлось ведь тоже трудно умирать.

В первом же стихотворении «Посмертного дневника» Георгий Иванов припадает к Пушкину – к началу начал русской поэзии и литературы. Припадает к тому родному, кто может поддержать и утешить в самом последнем отчаянии.

Почти все стихотворения «Дневника» написаны словно на предельной ноте открытости: незачем и не перед кем уже скрываться.

И можно прилюдно признаться в той невыносимой боли, которую пронес поэт через всю жизнь – в русской боли его сердца:

III

Я жил, как будто бы в тумане.

Я жил, как будто бы во сне.

В мечтах, в трансцендентальном плане,

И вот пришлось проснуться мне.

Проснуться, чтоб увидеть ужас,

Чудовищность моей судьбы.