Снег

А потом появилась Кукольная Тварь и, кроме нее, пятерок в классе больше не стало. А меня с ее легкой руки заклеймили уродиной.

Да что может быть хуже для девушки, чем когда ей говорят, что она некрасивая.

Красота неважна – так говорят, причем и красивые – потому что сами красивые и сия чаша обошла их стороной, и некрасивые – потому что сами некрасивые и так лучше для самоуспокоения. Так говорят, потому что так модно говорить. Это придает тебе черты великодушия и мудрости. Но я ведь вижу, как это важно, как все стремятся быть привлекательными.

Потому что внешность оценивается сразу, а внутреннюю красоту еще нужно доказывать, если, конечно, есть что доказывать. Красота – это свечение, которым наделены как ангелы, так и демоны.

На всех моих фотографиях есть одна особенность – я на них кривляюсь. Делаю нарочито смешное лицо, будто у меня хорошее настроение: высовываю язык, округляю глаза, морщу нос. Так я оправдывала свою некрасивость. Потому что знала, что красиво на фото я всё равно не получусь, а гримасничая – завуалирую свое несовершенство.

Я никогда не ловила на себе вожделеющие взгляды мужчин, они, как правило, не смотрят на меня больше одного раза. Может, иногда и взглянут еще разок при полном безрыбье, но это всё.

И я терпеть не могу, когда в моем присутствии какой-то девушке делают комплимент о ее красоте. Пусть других хвалят за что угодно, только не за красоту.

Да, я с детства завидовала таким красавицам, как Кукольная Тварь. Упрекала мир в несправедливости. Почему такие дряни, как она, вообще получают этот дар? Ведь они не заслуживают его, просто не заслуживают.

И моя злость порождала гневные пожелания, чтоб эта красота еще сыграла с ней злую шутку. Не знаю даже какую. Например, она приглянулась бы гангстерам, они б ее похитили, мучили б ее долго. И потом, естественно, убили бы.

И тогда, после ее смерти, вспоминая ее, все с сожалением причитали бы: «Какая была красивая девушка!» Да потому что, сука, о ней и вспомнить больше нечего было бы. Только я могла бы разбавить этот траурный панегирик о ее смазливости двухчасовой речью о том, какой она была мразью, и проклятиями гореть в аду.

И чтоб она там горела красиво.

Но справедливости в этом мире нет. Как и смысла в нем пребывать.

Я зачем-то глажу себя по животу. Нервничаю и, видимо, инстинктивно успокаиваю себя так. Пора упаковывать всё это.

Я вползаю в синее платье.

Оно с карманами – как я люблю. Жаль, что в них нельзя утащить с собой что-нибудь на тот свет.