На краю времени, на пороге мира

Несчастные, запуганные люди! Неужто не объясняют им, что нелюдь не имеет власти над человеком через его имя?.. Видимо, не объясняют…

– Я Геллер, – просто сказал он, – ежели что – разбудишь.

В конце концов, дозорный отоспится днем, а ему предстоит дальний путь.

Правда, оставалась опасность появления зеркальника – но Геллер, привыкший быть тенью императора, спал чутко и не сомневался, что проснется, едва заслышав что-либо подозрительное.

А потому, подложив под голову мешок и завернувшись в плащ, командор закрыл глаза.

…Геллеру приснилось, что он снова идет к эшафоту, что снова с серого неба срываются холодные капли дождя. Только на сей раз у ступеней уже не ждала его серая фигура Камиллы. Чувствуя странную пустоту и безразличие к происходящему, Геллер поднялся на эшафот, выслушал приговор и, бросив последний взгляд на балкон, где восседал император, положил голову на плаху. Скоро… ему предстояло встретиться с Гейлой, которую он не уберег от гибели. Помост жалобно скрипнул под тяжелой поступью палача.

Что-то просвистело в воздухе, толпа на площади взорвалась криками, и… В этот миг он открыл глаза.

* * *

В серых предрассветных сумерках вопила молодая женщина, выскочив из дальней избы в одном исподнем.

– Увел!!! Забра-ал, проклятый!

Вцепившись ногтями в собственное лицо, она упала на колени в расквашенную дождем глину.

Из соседних изб высыпали заспанные мужики, в маленьких оконцах бледнели испуганные лица.

Геллер быстро протер глаза и сел. Пока на него не обращали внимания, но на всякий случай следовало подготовиться ко всякого рода вопросам.

Поискал взглядом вчерашнего дозорного – тот суетливо бегал вокруг бородатого крепыша (наверное, старосты), и, отчаянно размахивая руками, что-то пытался доказать. Затем его палец проткнул воздух в направлении сидящего Геллера. Женщина выла, не замолкая ни на минуту, пока один молодец не оглушил ее ударом кулака и не унес в дом.

Процессия из десяти крепких мужиков направилась к Геллеру.

– Я… я зубы ему смотрел!.

. – визгливо оправдывался дозорный, – человек он, Каду, человек!

Староста досадливо отмахнулся от него, как от надоедливой мухи. По-хозяйски уперев руки в плотные бока, несколько минут хмуро разглядывал Геллера. Потом перевел тяжелый взгляд на дозорного.

– Ты что же, дурак, служивого человека ночевать под открытым небом оставил?

– А что мне было делать? Посреди ночи к тебе в дом вести? – огрызнулся парень, – ведь никто не пустил бы!

Староста помолчал.