Плоть от плоти

Ирочка уже подбежала к ней, уцепилась за старухино плечо и дрожала, сухо, бесслезно всхлипывая.

– Тише-тише, все ничего, перемелется, – шепнула ей бабка. – Ты вот что. Чем слезы лить, давай-ка собирайся. У меня будешь жить.

Так и переехала Ирочка к Анне Федоровне.

Шли годы. Иринка выросла, окончила театральный институт, начала много работать. Ей, занятой съемками, премьерами, поклонниками и сменявшими один другого мужьями, стало не до дряхлеющей бабки. Анне Федоровне пришлось переехать к дочери и ненавистному зятю, в пустой квартире она теперь оставаться побаивалась.

Квартиру же отписала внучке, надо же той где-то свою молодую жизнь строить.

И Анна, вырванная из привычной среды обитания, потихоньку начала сходить с ума. Занятая своей молодой жизнью Ирочка, а тем более дочь Галина этого не заметили. Вскоре Анна начала бредить, звать отца и Михаила. В первый раз, когда это случилось, радостный зять, довольный, что представился наконец случай отомстить теще, вызвал бригаду психиатрической «скорой помощи», воинственная старуха была скручена и доставлена в больницу.

Галина ему не препятствовала, и по такому случаю счастливый от наступившей свободы зять Саша напился в дым. Ему казалось, что он избавился от Анны Федоровны навсегда.

* * *

Стены в комнате были окрашены отвратительной желтой краской. Кровать Анны стояла у самого окна, так, что стоило двери приоткрыться, ее ноги, теперь даже не одетые в шерстяные носки, нещадно продувались сквозняком. Форточка хлопала, и сколько раз ворчливые медсестры ее ни заклеивали, она все равно прорывалась и била по раме нещадно.

Больница была старая, отделение всего на несколько палат, они располагались так, чтобы дежурные медсестры и санитары могли разом смотреть за всеми больными. Отделение было не буйное, однако многие вновь прибывшие старушки сначала шумели. Но тут же, успокоенные уколом галоперидола, скатывались на железные кровати и лежали тихо, издали напоминая усохшие мумии. Главврач геронтологического отделения больных Альцгеймером с деловым видом прохаживался по коридору, заглядывая в каждую из 12-местных палат, и давал указания.

Он был человеком, преданным профессии, его здесь все любили: и больные, иногда приходя в сознание и узнавая, и персонал. Михаил Рудольфович Шульц не брезговал выжившими из ума старушками, помогал, кому еще можно помочь, и искренне радовался, когда какая-нибудь из его подопечных приходила в себя и начинала осознавать реальность.