Женщина-левша

И ни единого слова из того языка, на котором они говорят, я не понимал! В любой другой стране хоть какие-то похожие слова находятся, а у них – никаких интернациональных слов. Единственное слово, которое я запомнил, – это «olut» – пиво. Я частенько там прикладывался. Однажды днем, когда чуть-чуть посветлело, я сидел в кафе самообслуживания и внезапно стал корябать ногтями стол. Темнота, ощущение холода в ноздрях, и не с кем словечком перемолвиться. А как-то ночью я услышал вой волков – чуть ли не с радостью.

И еще: время от времени я мочился в унитаз с инициалами нашей фирмы! Хочу тебе кое-что сказать, Марианна: там, на севере, я много думал о тебе и о Стефане, и впервые после долгих лет, прожитых вместе, я ощутил, что мы удивительно подходим друг другу. И как-то вдруг испугался, что от одиночества сойду с ума, да еще на какой-то особенный, жутко мучительный манер, как еще никто не сходил с ума. Я часто говорил тебе, что люблю тебя, но только теперь я чувствую нашу нерушимую связь. Да, на веки вечные. Но самое странное, что теперь, почувствовав это, я и без вас бы прожил.

Немного погодя она положила ладонь ему на колено и спросила:

– А переговоры?

Бруно рассмеялся:

– Количество заказов опять увеличивается. Хоть едят северяне бог знает что, зато с наших тарелок. В следующий раз клиентам с севера придется потрудиться и приехать к нам. Падение цен застопорилось; нам нет больше нужды предоставлять им такую большую скидку, как во время кризиса. – Он снова рассмеялся.

 – Они даже по-английски не говорят. Мы разговаривали с помощью переводчицы, незамужней женщины с ребенком, она училась у нас. Кажется, на юге.

Марианна:

– Тебе так кажется?

Бруно:

– Нет, я, конечно, знаю. Она мне рассказывала.

В поселке они прошли мимо освещенной телефонной будки, в которой кто-то шевелился, бесшумно, словно тень, и завернули в одну из узких, кривых улочек, что рассекали поселок поперек. Он обнял жену. Отпирая дверь, молодая женщина еще раз оглянулась, посмотрела туда, где тонула в полутьме ночная улица, где громоздились одно над другим бунгало с задернутыми занавесками.

Бруно спросил:

– Тебе все еще нравится здесь?

Она:

– Иной раз мне хочется, чтобы у наших дверей стояла чадная пиццерия или газетный киоск.

Бруно:

– А я вздыхаю с облегчением, когда возвращаюсь сюда.

Она улыбнулась как бы про себя.

В большой комнате в очень широком кресле под торшером сидел мальчуган и читал.