Я вернулась, Господи! (сборник)

…Всю ночь боль не отпускала Васильева. Скребла за грудиной, со всего размаха била в сердце, стучала в висках. Васильев осторожно повернулся на правый бок, подтянул, как обычно, колени к подбородку. Вроде полегчало. Сумел даже перед утром забыться, чуть задремать. Но обычный день уже вступал в больничные коридоры. С шумом полилась вода из крана, гулко ударяя в пустое ведро. Потом нянечка, шаркая тапками, громыхала этим ведром по коридору, размазывая тряпкой мокрые полосы по полу.

Ходячие больные потянулись с чашками в столовую, каждый раз вздрагивая от грозного окрика нянечки:

– Ходють тут и ходють, грязь носють. Не лежится им, окаянным.

Васильев осторожно встал, умылся, вытерся несвежим полотенцем – белье не меняли уже третью неделю, – потянулся к кружке с чаем, да весь как-то обмяк, ослабел, с трудом опустился на подушку. Как и пролежал до обеда. Не было сил шевельнуть ни рукой, ни ногой. В обед в палату заглянул доктор, кивнул Васильеву:

– Вам необходима срочная операция.

Картина вашего заболевания такова, что просто не терпит промедления. Если прооперируетесь, то пробегаете еще лет двадцать. Но хочу сразу предупредить – операция платная, денег стоит немалых. Но ведь у вас наверняка есть родственники, друзья. Обратитесь к спонсорам, наконец. Конечно, мы делаем такие операции и бесплатно, в порядке очереди, но ждать вам ее придется лет шесть, не меньше. К тому же можете и не успеть.

– Сколько? – хрипло выдавил из себя Васильев.

От услышанной суммы у него сразу заломило затылок, он закрыл глаза и увидел генерального директора, заводскую технологическую линию – его детище и изобретение. Перед глазами продолжали кружиться: Танечка, играющая его наградами, Лариска, стоящая посередине валдайского заливного луга, по пояс в цветущих травах, портрет Сталина, который висел в кабинете отца. Боль подняла голову и нагло ухмылялась.

Очнулся Васильев оттого, что сосед тряс его за плечо, протягивая стакан с водой.

Доктора в палате уже не было.

От больницы до дома Васильев шел пешком. Идти было тяжело, подтаявший снег месился под ногами, сумка, в которой болтались старенькие тапки, оттягивала руку. Первое весеннее солнышко не грело еще, и только шаловливый лучик сумел дотянуться до небритой желтой щеки Васильева. Он впервые улыбнулся, улыбнулся грустно, одним уголком рта.